Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

— Ваше… Ваше Императорское Высочество! — Елизавета изобразила глубокий реверанс, хотя в её красивых глазах метался неприкрытый страх. В эпоху дворцовых переворотов внезапный визит правящей особы в сопровождении главнокомандующего обычно заканчивался сборами в ссылку. — Какая нечаянная честь… Я так нездорова последнее время, сижу в уединении, молюсь за здравие маленького императора…

— Молитесь, говорите? Это отлично, сестрица, — Маша по-хозяйски прошла в центр комнаты и опустилась в самое удобное кресло, — Только вот молитвы у вас какие-то дорогостоящие выходят. Лесток! А ну-ка покажи, что у тебя там под кафтаном звенит? Никак новая партия медикаментов из Парижа приехала?

Лесток затрясся и рухнул на колени, глядя на Миниха, чья рука привычно легла на эфес шпаги.

— Сударыня… — начал было фельдмаршал, готовый немедленно арестовать всю компанию, но Маша остановила его коротким жестом.

— Оставьте, Бурхард Христофорович. Мы здесь все свои, люди семейные, акционеры одного большого предприятия, — Маша перевела взгляд на Елизавету, которая стояла ни жива ни мертва. — Садитесь, Елизавета Петровна. В ногах правды нет, а у нас с вами намечается серьезный разговор по поводу перераспределения дивидендов.

Цесаревна робко присела на край софы, сжимая в пальцах кружевной платочек.

— Я всё вижу, Лиза, — перешла на доверительный, почти сестринский тон Маша, впрочем, не убирая из голоса стальных ноток опытного администратора. — Вы сидите без нормального бюджета, финансирование вашей линии урезано еще при покойной Анне Иоанновне. Вам обидно. И тут появляется французский представитель Шетарди, предлагает золотые горы, спонсирует попойки в гвардейских казармах и намекает, что вы могли бы стать новой хозяйкой всего нашего холдинга.

Елизавета всхлипнула и прижала платок к глазам: — Клянусь памятью родителя моего, Великого Петра! Никаких заговоров я не ведаю! Это всё наветы злых людей! Я только солдатикам угощение иногда посылаю, из милосердия…

— Из милосердия, значит? — усмехнулась Маша. — В нашей сети, Лиза, несанкционированная подкормка охраны конкурентами называется подготовкой к рейдерскому захвату. И по правилам XVIII века за такое обычно конфискуют всё имущество, а саму виновницу отправляют на вечную инвентаризацию в Сибирь.

Цесаревна побледнела так, что стала сливаться с белым шелком своего платья. Она поняла, что отрицать очевидное бессмысленно — все её схемы вскрыты.

— Но я пришла сюда не за этим, — вдруг улыбнулась Маша, наклонясь вперед. — Я пришла сделать вам выгодное коммерческое предложение. Вы — дочь Петра Великого. Наш официальный бренд, наша витрина. Мне не выгодно держать вас под домашним арестом, это портит репутацию фирмы в глазах зарубежных партнеров и злит коллектив.

— Чего… чего же вы хотите, Анна? — прошептала Елизавета, не веря своим ушам.

— Слияния интересов! — четко отрезала Маша. — С завтрашнего дня я официальным указом увеличиваю ваше личное годовое содержание ровно в три раза! Вы получите из государственной казны сто пятьдесят тысяч рублей в год на булавки, балы и самые лучшие наряды со всей Европы. У вас будет самый роскошный двор в Петербурге, лучшие музыканты и полная свобода светской жизни.

Елизавета замерла, её глаза начали медленно расширяться от восторга. Сто пятьдесят тысяч рублей! Это были огромные, невероятные деньги, о которых при скупой Анне Иоанновне она не могла даже мечтать.

— …Но за это я требую жесткого соблюдения корпоративной этики, — ледяным тоном продолжила Маша, припечатывая каждое слово. — Первое: все контакты с маркизом де Шетарди и прочими французскими агентами прекратить немедленно. Если я узнаю, что в этот дом поступил хоть один неучтенный дукат из Версаля — пенсия аннулируется, а Лесток отправляется на Колыму снег убирать. Второе: никаких похождений по казармам! Вы прекращаете спонсировать гвардейские пьянки. А солдатам при случае лично заявляете, что полностью поддерживаете законного императора Иоанна Антоновича и его мать-правительницу. По рукам, сестрица? Или предпочитаете сухари в монастыре за счет французского короля?

Елизавета Петровна была женщиной умной, любящей комфорт, наряды и веселье гораздо больше, чем смертельный риск государственной измены. Перспектива стать самой богатой и блистательной дамой империи без малейшего риска для головы перевесила все туманные обещания французского посла.

— Я согласна! — горячо воскликнула она, бросаясь к Маше и целуя её в обе щеки. — Анна, сестрица! Да хранит Господь вас и маленького государя! Никакого Шетарди! Никаких казарм! Клянусь святым крестом, я буду самой верной вашей опорой!

— Вот и славно. Договор подписан, — Маша похлопала цесаревну по руке и встала. — А этот французский сундучок мы конфискуем в пользу государственного бюджета. Назовем это компенсацией за моральный ущерб и издержки на аудит. Бурхард Христофорович, возьмите актив под охрану!

Миних, всё это время стоявший молча с открытым от изумления ртом, крякнул, сгреб тяжелый золотой сундук под мышку с такой легкостью, будто там были сухари, и уважительно поклонился своей невиданно хитрой государыне.

Когда они вышли из Смольного дворца и сели в карету, старый фельдмаршал долго смотрел на Машу, после чего покачал седой головой: — Ну и диспозиция… Сроду такого не видывал, Ваше Высочество! Вместо того дабы отрубить супостату голову, вы завалили её златом, да еще и сундук неприятельский в нашу казну обернули! Цесаревна теперь от своих нарядов и балов вовек не оторвется, все заговоры забудет.

— Это называется нейтрализация конкурента методом выкупа долевого участия, Бурхард Христофорович, — довольно потянулась Маша. — Но это только половина дела. Лизу мы от казарм отвадили, теперь нужно разобраться с самим персоналом. Почему солдаты вообще на французские деньги польстились? Куда мы сейчас едем?

— Как куда? — удивился Миних. — В Зимний дворец, сударыня. Обед время подходит, принц Антон Ульрих, небось, заждались…

— Отставить Зимний дворец! — скомандовала Маша, высовываясь в окно кареты. — Кучер! Поворачивай в слободу Преображенского полка! Едем прямо к казармам гренадерской роты!

Миних едва не выронил сундук: — Ваше Высочество! Помилосердствуйте! Без предварительной реляции, без выстроенного парада? Да там сейчас в слободах грязь, солдаты к смотру не приготовлены, каша варится… Не императорское это дело — по солдатским кухонным задворкам шастать!

— Самое что ни на есть директорское дело — внезапная проверка на местах, — отрезала Маша. — Когда я в Люберцах… то есть, в прежние времена ревизии проводила, я никогда руководство заранее не предупреждала. Иначе они весь просроченный товар прячут и полы моют. Я хочу видеть реальную картину, в каких условиях живет наша главная силовая опора!

Через пятнадцать минут карета Правительницы, разбрызгивая грязь, влетела на плац Преображенской слободы.

То, что увидела Маша, подтвердило все её худшие опасения по поводу работы тыловых служб. Казармы представляли собой убогие деревянные избы с прохудившимися крышами. По плацу, меся сапогами осеннюю жижу, слонялись гвардейцы в потертых, заштопанных мундирах. Увидев императорскую карету и вылезающего из неё