Елизавета, у нас отмена! - Алексей Сергеевич Фирсов

— Всеподданнейше прошу прощения за вторжение, Ваше Высочество… — просипел Остерман, сгибаясь в поклоне и бросая косой, ядовитый взгляд на Миниха. — Но долг верности государевой велит мне доложить… Тайная канцелярия токмо что перехватила опаснейший донос.

Остерман извлек из-за пазухи запечатанный пакет и протянул его Маше дрожащими руками. — Се написано рукою одного из старших офицеров Семеновского полка. Здесь неопровержимые доказательства того, что… господин Первый министр Миних, возгордившись своей властью, в тайных беседах хулит Ваше Высочество, называет вас «слабой бабой» и замышляет новый конфуз — дабы самому возложить на себя корону и регентство, отринув государя императора Иоанна!

В комнате повисла мертвая, ледяная тишина.

Миних побелел как полотно. Его рука судорожно сжала эфес шпаги. В XVIII веке такой донос в руках вице-канцлера означал одно: немедленный арест, пытки в подвалах Тайной канцелярии, плаху или Сибирь. Покойная Анна Иоанновна за меньшие подозрения отправляла на дыбу целые фамилии. Старый солдат понял, что Остерман загнал его в ловушку.

— Се есть ложь! — глухо, с отчаянием выдохнул фельдмаршал, делая шаг к столу. — Матушка-государыня! Клянусь честью мундира, се есть мерзкий навет! Я старый слуга… я никогда…

Маша не дала ему договорить.

Она взяла из рук Остермана запечатанный пакет. Покрутила его в пальцах. Оценила сургучную печать, красивый почерк штабного писца. В Люберцах точно такие же «анонимки» писала директриса Галя на честных сотрудников, чтобы свалить на них свою недостачу.

Маша не стала срывать печать. Она даже не взглянула на текст.

Вместо этого она молча поднялась с кресла, подошла к пылающему камину, размахнулась и бросила донос прямо в самый центр ревущего пламени.

Сухая бумага вспыхнула мгновенно. Сургуч зашипел, плавясь и растекаясь по горячим поленьям. Через три секунды от «неопровержимых доказательств измены» остался лишь черный, невесомый пепел, который тут же утянуло в дымоход.

Остерман подался вперед, его опухшие глазки полезли на лоб от неслыханного нарушения всех правил канцелярского сыска: — Ваше Высочество… Что вы наделали?! Там же имена… следствие надлежало учинить… дыбу применить…

— А вам, Андрей Иванович, я советую почистить свой отдел контроля качества, — Маша повернулась к вице-канцлеру, и в её голосе зазвенела такая лютая, стальная угроза, что старик прирос к полу. — Бракованные отчеты и фальшивые накладные я больше не принимаю. Ещё раз принесете мне такую липовую анонимку на моего начальника безопасности — пойдете на пенсию. В Березов. В один конец. Свободны!

Остерман сглотнул, согнулся в три погибели и, пятясь, буквально испарился из комнаты, поняв, что его любимые методы административного террора на эту сумасшедшую кассиршу больше не действуют.

Маша осталась наедине с Минихом.

Огромный, шумный фельдмаршал, герой турецких кампаний, штурмовавших крепости под градом ядер, стоял перед молодой женщиной и дрожал. В этом жестоком мире дворцовых переворотов, где брат предавал брата, а подпись под указом стоила дешевле чернил, с ним впервые в жизни поступили по-человечески. Без проверок, без допросов, без подозрений.

— Я верю делам, а не бумажкам, — спокойно и просто сказала Маша, подходя к старому воину и глядя ему прямо в глаза. — Вы, Бурхард Христофорович, в ту ночь мою семью и мой бизнес от рейдера Бирона спасли. Солдаты вас любят, границу вы держите крепко. Для меня это главный KPI.

Она протянула свою руку и крепко, по-мужски, сжала локоть фельдмаршала: — Но и вы помните, старик: мы с вами в одной лодке. Если мы сейчас начнем друг друга подозревать и топить по наводке всяких бухгалтеров и французских коммивояжеров, наш магазин пойдет ко дну вместе с директором, охраной и товаром. Мы должны держаться вместе, спина к спине.

Миних опустился на одно колено — тяжело, со звоном шпор, без всякого придворного политеса. Он бережно, как величайшую святыню, взял бледную руку Маши в свои шершавые солдатские ладони и прижался к ней губами.

Когда он поднял голову, по его морщинистой, шрамованной щеке текла настоящая скупая солдатская слеза.

— Матушка-государыня… — пророкотал он прерывающимся, хриплым голосом. — За такую милость… за такое великое доверие солдату… Да разверзнись подо мной земля, ежели я когда-либо помыслю против тебя и государя императора! Я весь свой корпус, всю кровь свою до последней капли на твоих супостатов положу! Отныне Бурхард Миних — твой верный пес до самого гроба! Укажи токмо на кого наброситься — глотку перегрызу!

— Вот и отлично, — тепло улыбнулась Маша, помогая старому великану подняться. — Ггрызть никого пока не надо, Бурхард Христофорович. Просто идите в казармы и проследите, чтобы гвардейцам выписали новые зимние шинели. Нам еще зимовать вместе, а в нашем бизнесе без надежной охраны — никуда!

Глава 17

ГЛАВА 17.ВНЕШНИЙ РЕЙДЕРСКИЙ ЗАХВАТ И АУДИТ ВОЕННОГО БЮДЖЕТА

Июль 1741 года обрушился на Санкт-Петербург удушливой, липкой жарой. Нагретый камень мостовых пах гнилой водой из каналов и лошадиным навозом, а в парадных залах Зимнего дворца мухи зззжжали с такой наглостью, будто именно они здесь держали контрольный пакет акций.

Впрочем, главная наглость пришла не от мух, а со стороны Балтийского моря.

Когда французский коммивояжер маркиз де Шетарди окончательно понял, что внутренний аудит Маши перекрыл ему все схемы (цесаревна Елизавета самозабвенно спускала свои 150 тысяч на бал-маскарады, а прикормленная золотом гвардия при виде французских агентов только плотоядно облизывалась и тянулась к штыкам), Версаль включил запасной план. Если нельзя купить кассира или охрану магазина, нужно нанять уличных гопников, чтобы они разбили витрины снаружи.

Роль гопников отвели Швеции.

В Тронную залу Зимнего дворца чрезвычайный посланник шведского короля Эрик Нолькен входил так, словно уже приватизировал всю Российскую империю вместе с мебелью и прислугой. Высокий, сухой, застегнутый на все пуговицы синего мундира, он развернул перед Машей мемориал, написанный на таком высокомерном французском наречии, что даже официальный переводчик начал запинаться и потеть.

— …Его Королевское Величество Фредрик I, государь Шведский, требовательно вопрошает! — вещал дипломат, звеня шпорами. — Дабы Россия немедля очистила от своих войск и вернула законному шведскому венцу исконные земли: Выборгскую провинцию, Кексгольм, Карелию и всю Ингерманландию вкупе с городом Санкт-Петербургом! Ибо оные территории были несправедливо отторгнуты покойным царем Петром вопреки балансу европейских сил! А ежели сие законное требование исполнено не будет, Швеция объявляет Российской империи формальную баталию и войну!

В зале повисла такая тишина, что было слышно, как в углу от ужаса икнул сенатор князь Трубецкой.

Опешившие придворные переглядывались с бледными лицами. Вернуть Ингерманландию с Петербургом?! Это же значило отдать главный торговый порт, закрыть окно в Европу и снова сесть в глухих московских лесах без выхода к морю!

Первым не выдержал