Рассвет русского царства. Книга 13 - Тимофей Грехов

считается хамством, а бек, при всей его сговорчивости, был человеком ритуала. К тому же с ним разминка меня даже не тяготила. Он был умён, слов на ветер не бросал и мёду в речь сыпал ровно столько, сколько нужно.

Потом перешли к делу, и бек выложил заказ.

Я мысленно присвистнул. Тридцать стволов, четыреста бочек пороха, ядра и картечь сколько дадим. Почти два года назад они брали пять орудий и торговались за каждую бочку, а сейчас…

— Большой заказ, почтенный, — сказал я. — Смотрю, рыси пришлись падишаху по душе.

— Повелитель ценит хорошее железо, — дипломатично ответил бек.

Торговались мы долго и со вкусом. бек давил на старую дружбу и на то, что берёт много. Я давил на войну, дорогой уголь и на то, что желающих купить — очередь от Кремля до Оки. Оба знали, что итог определён заранее, но торг доставлял беку удовольствие… да и мне, чего греха таить. Договорились о сумме в шестьсот рублей за ствол, порох — по прежнему уговору. Половина серебром и золотом вперёд, остальное по отгрузке, весной груз пойдёт на юг, до Кафы доведём под своей охраной, дальше забота падишаха.

Восемнадцать тысяч рублей одной грамотой.

— «Ощера, когда увидит роспись, помолодеет лет на десять», — подумав улыбнулся я.

Когда дьяк унёс черновики, я отставил пиалу.

— А теперь, почтенный, расскажи мне про Кэлугэрень. До Москвы вести доходят кружным путём и по дороге обрастают такими небылицами, что хоть сказителей нанимай. Тебе наверняка известно, как всё было на самом деле.

Бек помолчал. Я видел, как он взвешивает слова. Посол, рассказывающий чужому вельможе о неудаче своего повелителя, ходит по тонкому льду, и мы оба это понимали.

— Было тяжело, Дмитрий-бей, врать не стану, — наконец сказал он. — Гяуры выбрали поле сами и выбрали с умом, и воинам падишаха было негде развернуться. Сто двадцать тысяч упёрлись в поле, где встанет от силы двадцать. — Он сделал паузу и с гордостью продолжил. — Начали с поединка, и уважаемый Али-бей вскрыл противника на третьем съезде: нырнул под меч и достал клинком в прорезь забрала.

Рассказывал он с удовольствием, будто сам сидел в том седле. Я кивал. Про акынджи я знал достаточно, чтобы верить: лёгкая конница у османов была лучшей в этой части света.

— А дальше?

— А дальше поле сделало своё дело. Подходы оказались засеяны железным шипом. Под травой, в две полосы. Кони ломали ноги сотнями, задние напирали на передних, и всё это под картечью с холмов… — бек покачал головой. — Ночью случилась измена стражи. Иначе я объяснить не могу. Четыре сотни гяуров прошли через болото, что считалось непроходимым, и подожгли пороховой обоз. Весь, до последней бочки. Зарево видели с дунайских переправ.

— И тем не менее наутро вы пошли на штурм.

— Янычары трижды брали вал, — сказал бек. — Трижды, Дмитрий-бей. И если бы к вечеру из дубравы не ударил засадный полк… — он развёл руками. — На всё воля Аллаха.

— Кто командовал засадным полком? — спросил я, хотя ответ знал.

— Цепеш, — бек произнёс имя так, словно выплюнул косточку. — Казыклы. Тот, что девять лет гнил в венгерской яме. Немецкий барон вытащил его оттуда и поставил под знамёна.

Я слушал и отмечал про себя, что бек приукрашивает острые углы. Го всё сходилось к одному: османское войско потерпело поражение, но не разгром.

— Знаешь, бек, а ведь я с тобой согласен, — сказал я, и он вскинул на меня глаза. — Разбитой называют армию, которая бежит, бросив пушки и обоз. Мехмед увёл девяносто тысяч. Полководец, умеющий вовремя развернуться, опаснее полководца, который умеет только идти вперёд. Так что поражением я бы это не назвал. Неудачный поход, да. Разгром… нет.

Бек наклонил голову, и по глазам было видно, что эти слова уйдут дословно в Стамбул.

А сам я тем временем думал о другом.

По уговору двухлетней давности порох и орудия мы продавали обеим сторонам поровну. Венеции и османам, чтобы никто не получил перевеса. Только вот восемь моих рысей стояли под Кэлугэренью у барона Гюнтера.

Венеция нарушила уговор первой — передала моё оружие третьей стороне. А раз так, я был в своём праве. Османы будут получать больше. Насколько… решу по обстановке, но перекос заложу уже в эту поставку. Венецианцам скажем правду, только не всю, мол печи не поспевают, война на востоке, уголь дорог. Пусть жалуются дожу. А когда дож пришлёт людей с вопросами, я выложу перед ними рижские грамотки и спрошу, как мои стволы оказались у Гюнтера… посмотрим, что они запоют. И обида здесь дело десятое. Чем дольше Европа жжёт сама себя на юге, тем меньше у неё остаётся рук, серебра и пушечных мастеров для севера.

— Скажи, почтенный, — произнёс я, когда пауза дозрела, — а что при дворе падишаха говорят о бароне Гюнтере фон Вальдбранде?

Лицо бека закаменело.

— Недобрые вещи, Дмитрий-бей. Ночной поджог обоза это его рук дело. Люди, что ходили с ним через болото, зовут себя железной сотней, и пленных они не берут. Повелитель… — бек выбирал слово аккуратно, — повелитель был весьма разгневан.

— Понимаю его, — кивнул я и положил обе ладони на стол. — Тогда слушай. У падишаха руки длинные, много длиннее моих. В Баварии, в Венгрии, в орденских землях, везде найдутся люди, которые слышат его голос. Если эти руки дотянутся до барона… нож, яд, падение с лошади, несчастный случай на охоте… мне без разницы! — серьёзно посмотрел я на бека. — В общем, я подарю падишаху десять рысей. Бесплатно. С ядрами и огневым припасом. Разумеется, по исполнению.

На лице Сулейман-бека появилось удивление.

— Десять орудий… это шесть тысяч рублей серебром, Дмитрий-бей. Чем один гяур сумел настолько разозлить тебя?

Вместо ответа я поднялся, открыл ларец у стены и достал книгу. Толстый список в простом кожаном переплёте. Люди Глава сняли его с орденского оригинала в Риге, заплатив переписчику за три ночи работы больше, чем тот видел за год.

— Почитай, что пишет этот барон, — сказал я, кладя книгу перед беком, — и какие мысли он продвигает в Европе. Про чистую кровь и кровь грязную. Про народы-господа и народы-скот, которым дозволено жить, пока они полезны господам. Про право сильного, что выше любого закона. И про то, что слабых должно вырезать, как сорную