Путь в пустоте - Данила Скит

Марк поднялся из тоннелей на второй ярус, где был слышен тихий гул двигателей. Подойди он ближе к стенам, почувствовал бы легкую тяжесть. Даже отсюда, с противоположной стороны коридора, чувствовалось притяжение гравитатора. Ближе лучше не подходить, если не хочешь отскребать от ребер собственное сердце. Оно уже билось глухо, тяжко, но все лучше, чем постоянно парить в невесомости, за дюжину лет износив его до состояния мочалки.

При приближении гравитаторы тянули к себе, как магнит железную стружку. Порой Марк чувствовал себя такой стружкой — тонкой и заковыристой, с острыми краями. Пусть она мелкая, зато сделана из металла. Марку нравилось сравнивать себя с чем-то твердым, что не гниет и не ломается. А если железо нагреть, оно накалится и может обжечь. Он точно накалится до бельма, если увидит Элию под самодовольным денежным мешком. А Марк и без того бледный, еще белее ему быть ни к чему.

Что бы не произошло за стенами казармы, по итогу он окажется дураком. Да таким, что о его безупречной репутации можно забыть. Корабельные сплетницы получат отличный повод опорожнить языкастые головы, Элии достанется клеймо потаскухи, как половине девок на этом корабле, а он нацепит на голову два больших рога. А ведь он даже ни разу ее не имел. Так себе расклад. Сегодня корабль уже получил одного шута, двое для него слишком роскошно.

Из столовой на третьем ярусе тянуло морем и улитками, Андрэ швырнул в соседа поднос с едой, обидевшись на слово "снисходительно". Он всегда злился на то, чего не понимает. Барни подхватил на лету котлету, соскочившую с подноса, и съел одним укусом — упавшее тебе не принадлежит, так что тренироваться теперь Андрэ голодным. Ему даже полезно, этому огромному задиристому верзиле, хоть тот и не дотягивал до Сэма полголовы.

В спортивном зале слышался лязг тренажеров и разрозненные крики «красных», мимо прошмыгнул кто-то из экипажа, сверкнув крыльями на погонах. Марк остановился у приоткрытой оружейной. Не той, где по стенам развешаны импульсники разных размеров, марок и мощности поражения. В общем всем тем хламом, который в условиях замкнутого пространства был почти бесполезен. В этой оружейной на стенах блестели длинные острые клинки.

У по-настоящему годного оружия отсутствовал курок и прицел. Свою детскую пугалку с десятой долей импульсного заряда Марк ненавидел всем сердцем. Надоело осторожничать, все время оглядываясь, достаточно ли далеко он находится от внешней обшивки корабля и каких-нибудь важных систем.

Ему больше нравился огромный нож, закрепленный на поясе с другой стороны. Длинный, с черной шершавой рукоятью, серебряным набалдашником и широким лезвием, загнутым остриём чуть наверх. Испульсником Марк пробивал хитин, остальное дело оставалось за холодным металлом. Любой дурак сможет разнести в клочья зарядом, а ты попробуй зарезать. Аккуратно и четко, чтобы оттирать не пришлось. Марку нравилось, как лезвие погружается в мясистую вонючую плоть, как чудовища вопят, чувствуя, что он проворачивает его со всей силы. Один раз, два, три. Чистая работа — признак мастерства.

«Ножи носят только те, кто имеет яйца, — сказал себе Марк. — Среди них рогатых нет».

В оружейной сидел Нэввид, сосредоточенно начищая свой меч. Марк вошел без стука и сразу направился к стене.

— Разве уборка на нижних ярусах закончилась? — Нэввид приподнял рыжие брови, бросив промасленную тряпку на пол.

Взяв длинный полуторный за рукоять, Марк заставил скользить лезвие в воздухе, словно невесомое. Послышался легкий свист, похожий на пение соловья. Стальное лезвие сверкнуло под ярким светом настенных ламп, Марк направил его на Нэввида, примериваясь по стальному клинку, словно в прицел. Вечно рядовые храмовники дуреют, считая его равным себе. Ведали бы они, сколько он знает, и сколько скрыто от них. Работа с Эсхекиалем пятнает совесть почище разлитого кофе на белоснежный передничек.

— Это было больно? — Марк щурил глаз, держа фигурку Нэввида прямо на лезвии, как маленького солдатика. Нэввид встал, сломав забавную картину.

— Ты о чем?

— О силе. О даре. О поцелуе фортуны. Способностям можно давать разное название, в зависимости от настроения, — Марк убрал клинок, ткнув его острием в пол и встал, сложив ладони на гарде, словно рыцарь. Хотя он презирал их так же, как и плохое оружие, — Я много раз слышал, что Пламя приходит с болью. Тебе было больно, когда оно пришло?

— Мне кажется, ты что-то не то слушал.

— Ну как же? Однажды об этом упомянул сам Эсхекиаль. Он сказал, что сколько раз приходит Пламя, столько раз и больно. А сильнее всего в первый раз. Первый раз… звучит, как что-то очень невинное, и в то же время неприличное.

— Да пошел…

— Разве вам можно ругаться?

— Я и не собирался, — возразил Нэввид, хотя Марк был прав в своих догадках — выругаться очень хотелось.

"Храмовник должен быть сдержан и вежлив", — учил его Эсхекиаль, и Нэввид решил последовать его совету, наверное, еще потому, что не было настроения спорить.

— Не все, что рассказывают правда, — с некоторым смирением произнес храмовник.

— Думаю, Эсхекиалю-то можно доверять. В нем живет первозданное Пламя. Он не рассказывал, как сильно ему было больно, хотя я спрашивал. Много раз. Храмовники тоже носители Пламени…, наверное, я просто хочу, чтобы ваши привилегии хоть как-то окупились. Иначе в чем смысл? Боль — вполне честная плата за сверхспособности.

— Ну ты сравнил, — Нэввид подошел к креплениям, где висели мечи, и приложил свой к магнитному диску. Меч прилепился к нему — новый и блестящий, никогда еще не бывший в бою. — Наши способности ничто по сравнению с Эсхекиалем. Мы не можем проявить монстров, хотя можем их убить. У нас не получается раздувать силу и бросать волны, видеть сквозь стены, слышать… да много еще чего мы не можем. Сила Проявителя бесконечна, а у нас только та, что в наших руках, — Нэввид с улыбкой посмотрел на ладони, испачканные маслом.

— Упражняешься в скромности? Раньше за тобой я такого не замечал.

— Храмовник должен быть примером смирения, — назидательно отвечал Нэввид, хотя Марк снова оказался прав. Накануне Эсхекиаль прочел ему лекцию о вредности бахвальства и пользе молчания о своих подвигах, и парень решил немного потренироваться в словесном воздержании. Правда, не знал, надолго ли его хватит. Грех уже стоял на пороге, соблазняя новыми рассказами. Храмовники ведь тоже люди, а люди грешны и не совершенны.

— Когда у тебя открылся дар?

— В десять лет. Мне было совсем не больно, только лихорадило жестоко, что я выдержал с большим достоинством. Даже Эсхекиаль отметил мою стойкость.

— А если без лишней шелухи? Факты.