Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

class="p1">— Дознание было ловушкой. Духов вызвали к Вратам не для суда. — сказал я, — Змей собирает силу. Когда он её соберёт, он придёт сюда. Возможно, у нас очень мало времени.

Никто не спросил, откуда я это знаю, и не уточнил, кто такой Змей, после этого месяца в Центре не осталось людей, не знавших, от чего умирала жена главного врача этого Центра. Спросил только Шаповалов, о единственном важном:

— Что от нас нужно?

— Ника, — я уже шёл к дверям блока, бригада поднималась следом. — Она в реанимации, под седацией, на трубке. В таком виде её нельзя защитить, и увезти. Артём. Твоя вечерняя схема отменяется. Выводи её сейчас, форсированно.

Артём догнал меня в коридоре, стягивая на ходу колпак.

— Форсированный вывод после восьми часов наркоза и такой кровопотери, это риск, командир. Скачок давления, как утром, только на свежих швах.

— Знаю. Взвешивай сам, скачок давления под твоими руками или Змей над её койкой. Твоё слово, анестезиолог.

Артём остановился.

— Схему сжимаю, — сказал он, — седацию стоп немедленно, антидоты по протоколу, экстубация по первому самостоятельному дыханию, Лена у изголовья, если стоит на ногах. Через двадцать минут она будет дышать сама. Раньше не проси, быстрее не бывает даже у меня.

— Двадцать минут принято. Работаем.

В реанимации всё было спокойно, свет, кривые на мониторах, мерный ход аппарата. Тарасов уже стоял у койки, его успели предупредить. Артём занял место у дозаторов и пошёл руками по схемам, останавливая одни препараты, запуская другие

— До конца вывода считаные минуты, — сказал Артём.

Договорить нам не дали.

Звука не было

Давление разом легло на виски, тяжелый, древний голос, без единой интонации зазвучал в середине головы, минуя уши. Тем самым способом, которым глашатаи оглашают указы, только теперь указ был адресован не духам.

«Я пришел за потомком Лукумона».

Лена вздрогнула всем телом и схватилась за спинку койки. Фырк на моём плече припал на все четыре лапы, вжимаясь когтями в халат. Остальные, Артём, Тарасов, сестра у дозаторов, слов не услышали, но на мгновение все замерли. Ужас доходил и без дара, простым давлением на виски.

— Слышали? — тихо спросила Лена, губы у неё были белые.

— Слышали, — сказал я, — Фырк. Как далеко?

— Близко, — зубы бурундука стучали, он говорил сквозь них, — двуногий, он уже в Муроме.

Цель была названа открыто, на весь астрал, приговорённый весил семьсот граммов и спал сейчас под сердцем своей матери, в трёх метрах от меня.

— Продолжайте вывод, — сказал я Артёму, — по готовности. На перевозку, ждите команды. Я выиграю вам время.

— Илья… — начал Артём.

— Время, Артём.— сказал я, — Это единственное, что сейчас можно купить, и я знаю цену.

Я стянул на ходу шапочку и бросил у поста в урну. Я снял с плеча Фырка, посадил его на стойку у койки, между Никой и дверью.

Лифт шёл наверх долго, дольше обычного.

Двери приёмного я толкнул плечом и вышел в темноту.

Двор Центра был пустой, фонари горели через один. Посреди двора, между фонарями, лежал Змей.

Астральное зрение поднялось само, без команды, и я увидел его целиком. Он стал крупнее. У реки его кольца были толщиной с моё бедро, теперь каждое было толще фонарного столба, вся эта туша, сложенная в три витка, занимала двор от шлагбаума до крыльца. Чешуя переливалась глубоким, сытым блеском, и под каждой чешуйкой ходило свечение, которого раньше не было. Чужое свечение. Я знал теперь, чьё.

Для обычных глаз двор был пуст. Камеры Центра записывали снег и фонари.

— Лекарь, — сказал Змей.

— Обвинитель, — сказал я и спустился с крыльца.

Подходить ближе было незачем, я остановился на нижней ступени, руки в карманах халата. Один, без духов, без Искры в руке, там до сих пор стоял холод от кристалла. Оба мы видели это одинаково ясно.

Артём выводил Нику из сна, и каждая минута этого разговора работала на него. С существами такого возраста есть один надёжный способ тянуть время. Им нужно дать говорить о себе.

— Ты убил духов у Врат, — сказал я.

— Я собрал урожай, — поправил Змей. Голос его шёл из всех трёх витков сразу, — четыре тысячи лет я собирал его по зёрнышку, лекарь. Сегодня я впервые взял амбар.

— Как? — спросил я.

Вопрос был правильный. Такие, как он, могут молчать о планах, но о себе, своём ремесле и своей исключительности они говорят охотно, если дожили до часа, когда прятаться больше незачем. Змей до этого часа дожил.

— Я умею то, чего не умеет никто в моём народе, — сказал он, и в голосе впервые прорезалось что-то живое. Гордость. — Я забираю силу с живых. Любой дух отдаёт Искру только смертью, таков порядок. Я беру её у живого по капле. Живой угасает после, тихо, от усталости веков. Четыре тысячи лет, лекарь. Цепочка тут, цепочка там, три угасших за столетие, пять за другое. Ваша черепаха читает сейчас свитки и складывает мои замыслы. Она сложит их верно. И опоздает.

— Зачем тогда фабрика? — спросил я. — Если ты умеешь брать сам, зачем машина Радулова и тысячи людей, зачем моя мать?

Кольца шевельнулись. Сытое, медленное движение, от которого снег между нами пошёл рябью.

— Затем, что людская Искра для меня, это сырое зерно, — сказал Змей, — её можно забрать, я забирал. Усвоить нельзя. Не тот помол, можно сказать. Духовская усваивается вся, но духов мало, и каждое угасание — это след, а я четыре тысячи лет жил тем, что следов не оставлял. Машина решала эту задачу. Радулов думал, что строит империю и копит для себя силу. Он строил мне кормовую фабрику. Два процента с каждого из тысяч незаметно, месяцами. А твоя мать была жерновом. Конвертером. Её тело двадцать лет перемалывало сырое людское зерно в тот помол, который я могу взять. Накипь, которую вы нашли у неё в голове и растворили, была не болезнью, лекарь. Она была моей мельницей. Радулов не знал. Ему в конце был приготовлена участь, как всякому, кто считает себя хозяином.

Я стоял на нижней ступени крыльца и слушал, как спокойно мне зачитывают устройство машины, которая двадцать лет перемалывала мою мать.

— Четыре тысячи лет, — сказал я, — и никто не заметил. Как?

— А кто