Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Тягач завалился набок, из моторной части повалил чёрный дым. Я добавил из правой ШВАК — короткой, по грузовикам сразу за тягачом. Один загорелся. Левая ШВАК прошла без заклинивания.

Перегрузка на выходе вдавила в сиденье на пару секунд, потом отпустила. Кровь от глаз отошла, картинка вернулась. В крыло где-то слева ударило тупо, как будто кто-то снаружи стукнул кулаком, — и сразу второй удар, и третий. Зенитки задней спарки достали. Я бросил машину влево, ушёл от линии трасс, вышел на восток, потом в разворот и снова на цель. На развороте боковым зрением проверил ведомого — Жорка держался, дистанция ровная.

Второй заход. Эрэсы — последняя пара — по головному тягачу, тому, что тащил на буксире. Первый разрыв близко, второй прямо по моторной части. Тягач остановился. Колонна теперь точно никуда не уйдёт. На выходе ещё одна трасса прошла под крылом — близко, я почувствовал, как машину дёрнуло вверх восходящей струёй от разрыва.

Третий заход — без эрэсов, чистой пушкой, уже по грузовикам, которые пытались съехать в поле. Пыль и дым стояли над дорогой плотным столбом, через него еле виднелись машины внизу. Я держал гашетку короткими, отдача шла в правое плечо ровными толчками. Левая опять без заклинивания.

— Все домой. — Беляев коротко.

В наборе я проверил приборы. Стрелка масла к красной зоне не подошла. Обороты держались. Скорость нормальная. Машина шла ровно, только в правое крыло чуть тянуло — в нём, видимо, и сидели те три или четыре пробоины, что попали при первом выходе. Я компенсировал триммером, дал ногой левую педаль на пол-четверти и подержал — машина выровнялась. Жорке, я слышал в эфире, прошило стабилизатор: его машина шла домой с лёгким рысканьем, он дважды попросил «двадцать первого» сдвинуться вправо, чтобы посадить второго «шестнадцатого» рядом для ориентира. «Двадцать первый» сдвинулся.

«Мессеров» не было. Не пришли.

Все восемь сели. Прикрытие ушло своим курсом, не садилось, помахало крыльями над полосой и пошло на восток.

После посадки Прокопенко уже шёл к семёрке от ангара с тряпкой в руке. Не торопился — он редко торопился, но и не медлил. Подождал, пока я выпрыгну с крыла, и обошёл машину сначала по правой стороне, ладонью проверяя края пробоин. Ничего не сказал. Обернулся, мотнул подбородком на крыло: видел, заварю. Я мотнул в ответ.

* * *

Вечером я вышел к стоянке. Хотел постоять у машины один. Не для дела, для головы.

Прокопенко уже закончил с пробоинами и ушёл в ангар. Семёрка стояла одна, борт ровный, на крыле в трёх местах — заплаты с белыми ободками сварки, ещё не закрашенные. Закат гас за дальним капониром, медленно отдавая последний свет полосе. Где-то дальше, у второй эскадрильи, пыхтел движок аэродромной полуторки, водитель привычно прогревал на холостых.

Волошин пришёл из темноты со стороны третьей эскадрильи. Я услышал шаги раньше, чем увидел: тяжёлые, ровные. Он подошёл и остановился в двух шагах от меня. Папироса горела в углу рта, край её чуть подрагивал.

Я не повернулся. Стоял боком, делая вид, что осматриваю стойку шасси. — Соколов. — Слушаю, товарищ майор.

Он подошёл вплотную. Запах табака — крепкий, не Беломор, что-то из третьей эскадрильи, у них были другие запасы.

— Ты сегодня много на себя взял. — Сказано тихо. Так тихо, как говорят, чтобы не услышал второй.

Я молчал, не сводя глаз со стойки шасси.

— Ты молодой. Ты летаешь восьмой раз. Ты в полку два месяца. А я в авиации с двадцать восьмого года. Ты понял, что ты сегодня сделал? — Я отказался от вылета без прикрытия, товарищ майор. — Ты пошёл через мою голову. — Я попросил разрешения доложить командиру полка.

Он усмехнулся. Не улыбнулся, а усмехнулся, через нос, коротко.

— Ты, Соколов, на войне второй месяц. А я тебя ещё поломаю. Понял?

Я повернулся к нему. Прямо. Не вытянулся, стоял, как стоял. Старая привычка пилота: когда тебе говорят, что тебя поломают, не отводи глаз. Не дёргайся. Не повышай голос. Стой ровно — и человек напротив сам понимает, что ломать тебя будет дольше, чем он рассчитывал.

— Так точно, товарищ майор. Понял.

Он смотрел на меня ещё секунды три. Потом мотнул подбородком — папироса ушла в темноту, искра прочертила дугу — и ушёл, не оглядываясь.

Я остался у семёрки один.

На крыле темнели свежие заплаты. Прокопенко ещё не успел их закрасить, и в сумерках они смотрелись белёсыми пятнами на зелёной плоскости. Я провёл пальцем по краю одной — металл был тёплый после дня. От запаха масла стало спокойнее. Машинное масло пахнет одинаково везде, где человек перед взлётом доверяет железу больше, чем словам.

Нажил врага.

Не первого в жизни. Но первого здесь. И, кажется, такого, который умел ждать.

Глава 10

Двадцать шестого июля под утро эфир замолчал.

До трёх ночи на нашу частоту приходили обрывки 172-й сд из-под Могилёва. Голоса были разные — командирские, усталые, один совсем молодой, со сбитым дыханием. Передавали короткое: «Прорываемся», «Танки слева», «Боеприпас на исходе», «Кто слышит — Могилёв». Радист в эфирной палатке записывал в журнал, не успевал. Потом передачи стали реже. Потом — две минуты тишины. Потом — одно слово, не разобрал какое, и частота стала чистой.

К трём — только шум в наушниках, ровный, как ветер в трубе.

Я вышел на стоянку покурить.

Ночь была сухая, без луны. Под звёздами, выгоревшими до тусклого, угадывались силуэты машин в капонирах. От бензозаправщика тянуло тёплой металлической вонью; кто-то опять не подкатил его под маскировку. На дальнем краю полосы — оранжевая точка папироски.

Прокопенко.

Я подошёл. Он молча достал кисет, протянул. Спичек у меня не было — он чиркнул свою, прикрыл ладонью, дал прикурить.

Курили молча.

Бумага у самокрутки горела ровно, без потрескивания. Прокопенко смотрел не на полосу, а на запад — туда, где над лесом висела чуть более тёмная полоса, вроде бы с дымом, но дым ли это был, или просто облако, я не разобрал.

— Командир, — сказал он наконец.

— Старшина.

— А до наших мест оно дойдёт?

Спросил, как спрашивают о времени до поезда.

Я знал только направление. Не дату, не карту, не номер армии — направление. Всё, что сейчас ещё дотлевало под Могилёвом, катилось дальше, к югу, туда, где у Прокопенко была Мария, Опанас и Оксанка. Я знал, что дойдёт. Я не знал — когда.

—