Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Я заметил, не подал виду. Котов тоже заметил — он секунду глянул в сторону Морозова, не остановил, не сказал. Это была школа: один её получает в воздухе, другой на ящике, третий стоя в стороне и слушая. Все три способа работали, я знал.

Котов отошёл от ящика. Морозов через секунду тоже отошёл — не в ту сторону, в которой ему полагалось бы быть. Через капонир, к Прокопенко. Я видел, как старшина указал ему на ящик с заклёпками, и Морозов сел на корточки рядом с ящиком, и они с Прокопенко начали что-то перебирать. Это тоже было правильно.

Я закрыл несуществующий коробок, оперся о ящик, поднимаясь. Где-то в стороне Прокопенко отпиливал кусок металла под крылом соседней машины — звук уходил в воздух глухо, как обычно бывает в полуденной тиши.

В стороне, у соседнего капонира, Жорка возился с гармошкой. Не играл — поднимал её, держал на коленях, проводил пальцами по белым кнопкам, опускал. С восемнадцатого июля он играть, кажется, не разучился, но играл теперь короткими кусками, по полтакта, и всякий раз останавливался, как будто что-то проверял в себе и не находил.

Я не сказал ничего. Котов тоже не сказал.

Тридцатого утром Беляев поставил пару Соколов–Котов на тыловую колонну.

— Маленькая работа, — сказал он коротко на брифинге. — Грузовики, ремонтная группа, лёгкая зенитка. Идёте без прикрытия — далеко не лезете. На обратном пути — берегите высоту.

Подъём в семь.

Семёрка тянула ровно. Прокопенко с утра ходил вокруг неё, ладонью по краям заплаток — четыре заплатки за две недели, машина уже была тяжелее, чем в начале июля, но летела.

Подход — на пятистах. Колонна оказалась там, где её разведка подавала с шести утра: восемь грузовиков, две ремонтные летучки, спарка зениток в голове, расчёт у дороги, дымок у мотопомпы — заливают воду в радиаторы.

Я качнул крылом. Котов повторил.

Заход первый — под тридцать.

Я перевёл нос вниз, машина пошла под углом. В прицеле выросла голова колонны — спарка зениток, расчёт. Из спарки уже стреляли — короткая очередь трассой ушла мимо, выше; они подняли стволы недостаточно, угол захода у нас был круче, чем у обычного штурмовика, к этому надо было привыкать. Я нажал гашетку ШВАК. Очередь короткая, плотная, по голове расчёта. Спарка замолчала. Я довёл прицел на грузовик. Эрэсы у меня были по плану на второй заход, я держал.

Котов за мной — вторая полусекунда после моего ухода с цели. Я слышал в эфире его дыхание перед тем, как он нажал кнопку — короткий вдох. Эрэсы Котова — пара — пошли по углу. Один в кювет, второй в борт первой летучки. Летучка завалилась, чёрный дым. Грузовик, на который я успел положить очередь ШВАК, загорелся за моей кормой — я этого уже не видел, только Котов потом сказал.

На выходе я довернул вправо для второго захода. Котов повторил, не отрывался, не путался с углом. Тридцать.

Заход второй — без эрэсов, чисто пушкой по корпусам.

ШВАК работала ровно. ВЯ Котова — тоже. Мы прошли вдоль колонны от головы к хвосту, я по левому борту, Котов по правому. Внизу, в середине колонны, кто-то побежал в сторону кювета — я успел заметить две фигуры, не больше. Расчёт мотопомпы, кажется. Котов их не достал — у него прицел был в кабинах грузовиков, и это было правильно.

На выходе спарка с другого края дала запоздалую трассу — мимо.

— Все домой, — сказал я в эфир.

— Двадцать второй. Цел, — отозвался Котов.

Голос ровный.

На обратном пути я несколько раз поглядел в зеркало — Котов держал крыло в полусотне метров, не ближе, не дальше. Я вспомнил, как Жорка первое время прыгал, то прижимался к моему хвосту, то отваливал на сто пятьдесят. Котов так не прыгал.

Сели один за другим.

Прокопенко обошёл его машину, ладонью провёл по передней кромке крыла, мотнул подбородком: чисто. Котов спрыгнул не на негнущихся ногах. Снял шлемофон, вытер лоб тыльной стороной кисти.

— Попал, Лёш.

— Видел.

Он улыбнулся коротко — один раз. Не как шутят, а как радуются работе, которая получилась с первого захода.

Больше он в тот день ничего про вылет не сказал.

Вечером, после ужина, мы с ним сидели на бревне у стоянки, курили. Котов с одной папиросы перебрал на другую — свои у него вышли. Молчали. Где-то за лесом стучал движок полуторки, потом стих.

Я не разговаривал с ним больше, чем нужно. Молодого, который только что снова попал в воздух, лучше не перегревать словами.

— Лёш.

— А.

— Я тебе про Лиду рассказывал. Что свадьба в июне была.

— Помню.

Он помолчал, докуривая первую папиросу. Прикурил вторую от первой. Окурок раздавил о бревно.

— А я ей подарок не успел доставить. Купил в Новосибирске, в апреле, перед училищем — серёжки. Простые, серебряные с синим камешком, не дорогие, для невесты в самый раз. Положил в сундук дома — думал, в отпуск приеду в июне, отдам сам. — Он усмехнулся, без улыбки. — Не приехал.

— Письмом передадут.

— Уже передали. Мать в первом письме после свадьбы написала: серёжки в сундуке нашли, Лиде на свадьбу отдали уже без меня. Сказали — от Кольки. Лида плакала, но надела.

Он замолчал, докурил вторую до пальцев.

— А мужа её, Степана, я почти не знаю. Видел один раз перед училищем — приходил к отцу в кузницу, что-то ковал для своего трактора. Здоровый, угрюмый, лет на пять старше Лиды. Тракторист в МТС. Отец сказал — рукастый, в семью годится. Я с ним на «здравствуйте» постоял, и всё. Лида с ним — третий месяц на тот момент была, но я об этом узнал уже после, из её писем. — Помолчал. — Я думал, на свадьбу приеду, посмотрю на него вблизи, поговорю. Чтоб понять, какой он у меня в зятьях. Не приехал.

— Ну, перепишетесь.

— Угу. Я ему написал в июле — уже из полка. Короткое: береги Лиду. Ответа пока нет. Он, наверно, в МТС, ему писать не до того. Лида пишет за двоих.

Он замолчал, докурил вторую до пальцев.

— Знаешь, Лёш. Я когда вернусь в Колывань после войны — у меня в голове не победное возвращение, не парад какой-то. У меня в голове —