Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

начале июля, когда мы с Жоркой шли — я разворотом отбил. Не получилось точно, но «мессер» ушёл во второй заход, а второго захода у нас не было — мы домой. Второй раз — на неделе. Мне Беляев в эфире успел сказать «вниз», и я нырнул. Два метра над лесом, машину царапало кронами, я слышал. Это работает только если успеваешь нырнуть до того, как «мессер» в тебя дал. Если в тебя уже идёт ствол — поздно.

— Значит, нырять — пока не дал.

— Пока не дал. Бочка — когда уже даёт. До бочки — нырнуть.

— Угу. Понял.

Он сидел ещё минуту, глядя на фанеру. Потом кивнул сам себе и сказал тихо, не для меня:

— Делай работу хорошо.

Я не переспросил — это была отцовская фраза, которую он мне рассказал вчера на бревне. Он её сейчас сказал не вслух к себе, а как ритуал. Я сделал вид, что не услышал. Это была его опора, не моя.

— А Жорка?

— Жорка — резкий разворот. Ему так удобнее. Он в воздухе за рулём отдыхает, любит маневры. Мне — бочка. Я в воздухе отдыхаю на прямой.

— Как разные люди.

— Каждый своё. На земле один читает, другой работает, третий поёт. В воздухе — то же самое.

Котов кивнул, потом ещё раз кивнул, как делал, когда что-то закладывал в голову на длинное хранение.

В стороне от землянки Морозов у стопки боезапаса заметил, что мы рисуем на ящике. Он сделал шаг в нашу сторону, потом остановился. Не подошёл. Стоял в десяти шагах, делал вид, что разбирает свой планшет, но смотрел на нас краем глаза.

Я заметил, не подал виду. Котов тоже заметил.

— Морозов учится через стенку, — сказал Котов тихо.

— Учится.

— Хорошо ему. У него уже три учителя.

— Не три. Один — Жорка, второй — ты, третий — Прокопенко. Я его учитель только если завтра он у меня в правом крыле.

— Будет.

— Может.

Четвёрка вернулась к десяти. Все четверо. Беляев первый, Павлюченко за ним, Жорка третий, Филиппов последний. У Жорки в плоскости была дырка от зенитки — небольшая, на ладонь, по бокам несколько мелких. Прокопенко через две минуты после посадки уже был у его машины. Я стоял у семёрки, не подходил.

Котов ушёл к двадцать второй — он у неё с утра был свой запасной командир, это была его машина в любом случае.

Жорка слез на крыло, спустился. Прошёл мимо меня. Сказал коротко:

— Хорошо, Лёш. У них там за лесом тыловая база. Завтра, может, нас всех туда поднимут.

— Может.

— Угу.

И пошёл к землянке. Не смотрел на ящик, на котором мы с Котовым только что рисовали. Не его дело — у него своя школа была, в воздухе.

Вечер первого числа Беляев провёл в штабной палатке с Кожуховским. Они там были долго — часа три. Я знал, потому что лампу через стенку у них выключили только в десятом часу.

В землянке Беляев пришёл к нам в одиннадцать, без планшета, с одной картой в руке.

— Завтра — большая работа. Восьмёрка. Аэродром подскока «лаптёжников» в сорока километрах западнее линии. Прикрытие — четвёрка. Я веду группу. Соколов с Котовым — правый фланг. Подъём в шесть. Сейчас спать.

Не сел. Не объяснял. Пошёл к своему столу, разложил карту, сел над ней. Будет смотреть до полуночи, я знал это уже.

Мы легли.

Я не спал минут двадцать. Слышал, как Котов на соседних нарах ворочается. Жорка дышал ровно — он-то сегодня летал, ему сон шёл естественно. Котов завтра летал в первый раз большой работой и не мог заснуть.

— Колька.

— Что.

— Спи.

— Угу.

Через десять минут он заснул.

Второго августа Беляев на инструктаже стоял у карты дольше обычного.

— Аэродром подскока, — сказал он, ткнув карандашом. — Километров сорок западнее линии фронта. У них там «лаптёжники» в линию, штук пятнадцать, заправляются к утренней работе. Полоса грунтовая, ангаров нет. По периметру зенитки — лёгкая, средняя.

Карандаш сместился чуть в сторону.

— И вот здесь, ближе, — истребительная полоса. «Мессеры» поднимутся минут за двенадцать. Прикрытие у нас есть, но мало. Четвёрка. Если зайдут — мы вниз всей группой. Никто не геройствует. Понял, кто меня услышал?

Никто не ответил вслух. Беляев это и считал ответом.

Состав: восьмёрка штурмовиков — четвёрка 1-й и четвёрка 3-й. Ведущий группы — Беляев. Пара Соколов–Котов — правый фланг, ближе к опушке.

Перед взлётом я подошёл к семёрке.

Прокопенко стоял у крыла с тряпкой в кулаке, не вытирал — просто держал.

— Старшина.

— Командир.

— До вечера.

— До вечера.

Он перекрестился у бедра. Я не подал виду, забрался в кабину.

Котов стоял у двадцать второй, шлемофон на сгибе локтя, пилотка под пагон. Я махнул ему через стекло — он махнул в ответ. И уже из кабины, через раскрытый фонарь, крикнул:

— Лёш!

— Что?

— Повязку сняли — а чешется хуже, чем с повязкой.

И заулыбался виновато: вот, мол, рассказываю ерунду перед взлётом.

Я кивнул. Закрыл фонарь.

Подъём.

Семёрка пошла тяжело — заплатки на крыле забирали сколько-то от обтекания, и я знал это, и тянул дольше обычного. Котов сзади-справа поднялся ровно. На первых ста метрах он чуть отстал — потом подтянул.

Полтора часа над лесом — на шестистах. Сухо, ясно, видимость такая, что под крылом в дымке угадывались очертания деревень в двадцати километрах. Эфир работал. Прикрытие шло выше, на восьмистах; у них была своя четвёрка, свои позывные, свои короткие переклички — мы их слушали в полуха.

Котов в правом крыле, в полусотне метров. Заход на цель я начал размечать в голове ещё на подходе. Лес заканчивался, шла луговина, потом — серая полоса грунта с самолётами в линию. «Юнкерсы» стояли неудобно для нас — носами на запад, пушками не достать с первого захода, но эрэсы по линии сядут. Зенитки — слева у леса и справа за капонирами.

— На цели, — сказал Беляев в эфир.

Зенитки открыли раньше, чем мы дошли до края поля. Серые шарики разрывов поползли левее группы; одна спарка трассой прошла под носом первой пары. Я довёл угол. Тридцать.

Эрэсы.

Котов справа — почти одновременно со мной. Под крылом полыхнуло двумя — у меня по линии, у него ближе к капонирам.