За последним порогом 1-13 - Андрей Стоев

А друг Алонзо, похоже, тот ещё ловелас — впрочем, здесь этого слова не знают[138]. Я как-то не интересовался, есть ли у католиков этого мира целибат[139], но готов поспорить на что угодно, что кардинал Скорцезе женским вниманием не обделён.

— Надеюсь, вы не в обиде на меня за тот инцидент, ваше высокопреосвященство? — со светской улыбкой спросила мама.

— Ни в коем случае, — галантно ответил кардинал. — Вина исключительно на мне, меня извиняет лишь незнание того, что вы находились там во время этого глупого конфликта.

Мило, мило. Уверен, что две сотни гвардейцев, которые стоят на том поле, тоже не в претензии за это мелкое недоразумение.

— Насколько я поняла, вы уже знакомы с моими детьми? — спросила мама.

— О да, — подтвердил Скорцезе. — У меня действительно был случай познакомиться с вашими замечательными детьми, хотя, к моему огорчению, знакомство было мимолётным. Но раз уж они стали имперскими дворянами, то возможно, у нас будет ещё не один случай встретиться.

— Надеюсь на это, ваше высокопреосвященство, — откликнулся я. — До меня, кстати, дошёл любопытный слух, что вы являетесь наиболее вероятным кандидатом на роль следующего папы.

— Это не мне решать, барон, — улыбнулся кардинал. — Это решит конклав, и разве что господь наш Иисус Христос способен предсказать его решение.

Ну конечно же, никто не может предсказать. Конклав — он ведь такой, совершенно непредсказуемый. Раз, и выбрал папой непонятно кого, а все только рты разинули в изумлении.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — улыбнулся я в ответ. — Но говорят, у некоторых кардиналов шансы на это немного выше, чем у других.

— Ну, пока что папа жив, и благодаря сиятельной Милославе, здоров, — Скорцезе обозначил короткий поклон в сторону мамы. — Поговаривают даже, что сиятельная способна на невероятные чудеса, так что не исключено, что папа и всех нас переживёт.

— За чудесами лучше обратиться к Христу, — заметил я, — а возможности сиятельной Милославы хоть и велики, но не безграничны. Так что все шансы у вас есть.

— Если братья мои решат доверить мне тиару, я со всем смирением приложу все мои силы на труд во славу церкви Христовой, — скромно потупил глаза кардинал.

— Не мне судить о делах церковных, — сказал я, — но я уверен, что это будет прекрасный выбор.

— Всё в руке господа нашего, — смиренно ответил Скорцезе. — Кстати, барон, надеюсь, вы подружитесь с епископом Дерптским. Гюнтер фон Херварт мой старый товарищ и прекрасный человек.

— Непременно выберу время, чтобы посетить его как можно скорее, — пообещал я.

— Я рад, что мы поняли друг друга, барон, — расплылся в улыбке кардинал.

А что же тут не понять? Ставить на папу для меня смысла не имеет — он после этой истории вряд ли питает ко мне тёплые чувства, да и жить ему, судя по замечаниям мамы, осталось не так уж долго. Скорцезе для меня самый подходящий вариант, он мне всё-таки обязан, и отношения у нас вроде складываются неплохие.

Кардинал ещё немного полюбезничал с мамой и Ленкой, осыпав их цветистыми комплиментами, и отбыл, отговорившись неотложными делами.

— Ну и зачем он к нам приезжал? — спросила мама после того, как мы его проводили.

— Как зачем? — посмотрел я на неё с удивлением. — Затянуть нас к себе в союзники, ты же слышала наш разговор. Он попросил не особенно лечить папу, и я ему это пообещал.

— Что значит «не особенно лечить»? — с недоумением спросила мама.

— Это значит, что достаточно будет просто вылечить. Не надо добавлять ему лет, обновлять организм, и всё в таком роде.

— Но ему ведь не очень долго осталось, — заметила мама. — Организм сильно изношен, себя он явно не жалел.

— Вот пусть их Христос и решает, сколько ему жить. Не надо в это вмешиваться. Мы будем играть за команду кардинала Скорцезе — с папой у нас всё равно большой любви не выйдет.

— То есть ты решил поддерживать Скорцезе?

— Именно это я ему и пообещал. А он взамен пообещал поддерживать меня — через моего сюзерена епископа Дерптского. Раз уж у нас появились интересы в империи, будем играть по их правилам. У Скорцезе сильная группировка, он сам, скорее всего, станет папой, так что логично к нему и примкнуть. Да у нас других вариантов и нет, никто к нам с интересными предложениями не спешит.

— Знаешь, для меня всё же непривычно, что вы вдруг стали имперскими дворянами, — сказала мама. — Как-то это было неожиданно.

— Ну, расплачиваться с тобой просто деньгами, как с обычной лекаркой, было бы слишком мелко, — пожал плечами я. — Вот папа и расплатился титулом. Nullum officio sine beneficio[140] — так уж повелось в империи со времён Пипина Короткого[141]. Вот, кстати, раз уж мы об этом заговорили — как ты относишься к нашим родственникам из Лотарингии? Я отчего-то думаю, что они скоро появятся на горизонте.

— Да никак, — фыркнула мама. — Где они были, когда мать меня выгнала? Да и вообще где они были все эти годы?

— Ну я примерно так и представлял твою позицию.

— И что ты насчёт них планируешь? — полюбопытствовала мама.

— Да ничего особенного. Отталкивать их не буду, но для какой-то особой дружбы причин не вижу. Будем иметь с ними дело по принципу взаимной выгоды, хотя пока неясно, что они могут нам предложить. Собственно, я и спросил-то тебя про то, как ты к ним относишься, потому что им может что-то понадобиться от тебя. Без тебя наша семья за границами княжества мало кому интересна.

— Решай сам, Кени, — вздохнула мама. — Я сделаю, как ты скажешь.

Глава 17

Дальнейшее наше пребывание в Риме было на редкость скучным. Мы решили перестраховаться и до отъезда посидеть дома. С одной стороны, нам вроде больше ничего не угрожало, но с другой — кто знает, что там за борьба происходит у попов под ковром? Например, кто-нибудь может решить, что есть возможность таким образом подставить папу. Разумный человек, конечно, должен понимать, что из этого ничего не выйдет, и что такая попытка с рук не сойдёт, но нам не хотелось бы проверять на себе степень людского идиотизма. Стоило бы и раньше об этом подумать, но кто мог предвидеть, что так получится? Впрочем, это всё попытки самооправдания.

Надо сказать, что мы немного потеряли. Рим во время quaresima[142] оказался скучен и уныл. Любые развлечения считались предосудительными; лишь у церквей наблюдалось некоторое оживление. Хотя итальянцы