Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Вся Ника развернулась передо мной.

Почки чистые, оба русла ровные, отёков нет. Кровь идёт с нормальной наполненностью. Матка спокойная, тонуса нет. Швы на передней стенке аккуратные, в стадии рубцевания, без затёков.

Я смотрел дольше всего ниже.

Мой сын лежал головой вниз, свернувшись, он заметно подрос с того дня, когда я видел его последний раз. Швы на перикарде и на грудине сомкнулись и уже почти не читались, отдельной линией шёл только сам рубец. Сердце работало ровно, четыре камеры, клапаны без регургитации, ритм сто сорок один.

У сердца ничего не было. Ткань чистая.

— Всё в порядке, — сказал я и сам услышал, как у меня сел голос. — Оба в порядке. Я смотрю.

— Ты видишь? — спросила Ника. — Сонар работает?

— Плохо, но работает, — сказал я. — Как фонарик с севшей батарейкой. Восстановится.

— Вот и славно, — сказали с подоконника. — А то я уже приготовил речь про то, что теперь буду водить тебя за руку.

Распушенный и наглый Фырк сидел на своём месте.

— Девять дней, двуногий, — сказал он. — Девять. Я тут за это время выслушал столько человеческого нытья, что могу открывать приём. Ты вообще соображаешь, что ты устроил? Ты пошёл к нему сам. Ногами. Через черту. Ты, который меня учил, что герой в реанимации, это тот, кто дожил до утра.

— Фырк, — сказал я.

— Молчи, я не закончил, — сказал он. — Ты выпустил из себя всё, что в тебе было, до дна, а потом через тебя прошли двадцать тысяч, я это видел и не мог ничем тебе помочь, потому что был пустой, — он замолчал, дёрнул хвостом и добавил другим тоном, — Ты меня из снега вытащил. За чертой. Я помню.

— И я помню, — ответил я.

— Вот и молчи об этом, — сказал бурундук.

Он спрыгнул с подоконника, прошёл по одеялу и сел мне на грудь. Мы столкнулись взглядами.

— Рад тебя видеть с открытыми глазами, — сказал он.

Дверь открылась.

Первым вошёл Артём, Ника всё-таки нажала кнопку, по одному лицу в проёме стало ясно, что новость разошлась по отделению. За ним втиснулись Семён и Лена, следом Тарасов, Шаповалов, и последним в бокс вошёл главный лекарь Муромской больницы Анна Витальевна Кобрук.

В боксе стало не повернуться.

Артём протолкнулся к кровати, взял мою руку, нашёл пульс и держал его, глядя в сторону.

— Восемьдесят восемь, ритмичный, — сказал он наконец. — Илья, ты у меня в анамнезе теперь на всю жизнь.

— Ты меня качал? — спросил я.

— Четыре минуты, — сказал Артём. — И вот что я тебе скажу как анестезиолог. Больше не надо.

В дверях, за спинами у всех, стоял Грач.

Он не вошёл в бокс и не стал протискиваться. Постоял, посмотрел на монитор над моей головой, перевёл взгляд на Нику и коротко на меня.

— Восемь суток и одиннадцать часов, — сказал он. — По моей кривой ты должен был выйти на двенадцатые. Значит, я где-то ошибся в исходных, и хочу понять, где именно, потому что случай единственный и второго не будет. Когда сможешь говорить долго, позови.

— Денис.

— Что?

— Спасибо.

— Это преждевременно, — сказал Грач. — Я посчитал дату выхода, а читала Ника. Час в день, восемь дней подряд, ни одного пропуска. Считать умею я, а работу сделала она.

Он развернулся и ушёл по коридору.

* * *

На ноги я встал на четвёртый день, а через десять дней уже ходил по коридору с той скоростью, которая раздражала весь персонал.

Восстановление шло быстро, скорее всех сроков, которые я назвал бы такому пациенту сам. Мышцы вернулись за неделю, вес набирался медленнее, Сонар с каждым днём давал всё более чёткую картинку, и к концу второй недели я уже смотрел им пациентов, тайком от Шаповалова, который об этом знал, но делал вид, что нет.

Указ пришёл на пятый день после того, как я очнулся.

Сначала позвонил Серебряный и сказал, что Государь подписал, церемония назначена, дата будет объявлена отдельно и беречь себя до неё я обязан как имущество короны. Я спросил, почему это нельзя провести на неделе. Магистр ответил отказом и объяснил причину.

Император собирал гостей со всего мира.

Спецборты, согласование протоколов, дипломатические ноты, охрана, встречные визиты и всё то, из чего состоит подобное мероприятие, требовали времени. Государь распорядился, чтобы приехали все, кого касается, и это оказалось не так мало, как я думал.

К назначенному дню в Москву прибыли делегации четырнадцати государств.

Мы вылетели за сутки.

Ника к тому времени доносила до двадцати девяти недель, чувствовала себя прилично. Векшина отпустила её с условием, что при ней будет лекарь. При ней оказалось шестеро лекарей, считая меня, так что условие выполнили с запасом.

В гостиничном номере, за час до выезда в Кремль, выяснилась неприятная вещь.

Я не мог справиться с бабочкой.

Парадный мундир Гильдии высшего образца, который мне привезли накануне, был подогнан идеально. Сорочка и брюки сидели, туфли немного жали. А чёрная шёлковая бабочка у меня не завязывалась уже несколько минут, руки при этом были влажные.

— Стой ровно, — сказала Ника.

Она подошла, отвела мои руки в стороны и взялась за концы ленты сама. Живот у неё к этому сроку стал такой, что подойти вплотную не получалось, ей пришлось встать боком.

— Разумовский, — сказала она, затягивая узел. — Я хочу это зафиксировать. Ты вышел один на существо, которому четыре тысячи лет, и за это чуть не умер. А теперь ты потеешь из-за бабочки.

— Там была понятная задача, — сказал я.

— А тут? — спросила Ника.

— А тут на меня будут смотреть миллионы человек, — сказал я. — Из них тысяч триста, это лекари. И каждый второй сидит и думает, вот сейчас он что-нибудь скажет, а мы послушаем.

— Скажешь, — Ника поправила мне воротник и отступила на шаг.

Команда собралась внизу в холле.

Смотреть на них было отдельным удовольствием. Шаповалов в парадном мундире выглядел так, будто носил его всю жизнь. Артём воевал с запонками. Семён явился в смокинге и точно знал, что смокинг ему идёт. Лена надела платье, половина холла обернулась. Тарасов держался у стены с таким лицом, словно его сюда привезли по ошибке. Один Коровин был спокоен, потому что