Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Артём сел на корточки, встряхнул кистями и посмотрел на монитор.

— Разряд, — сказал Тарасов. — Заряжен, всем отойти.

Тело дёрнулось второй раз.

— Три двадцать, — сказал Коровин, не прекращая счёта. — Двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Артём взял у Семёна мешок, отсоединил маску, достал из укладки клинок и трубку.

— Интубирую на ходу, — сказал он. — Захар Петрович, не останавливайся, я работаю между компрессиями.

Он завёл клинок, увидел то, что искал, и провёл трубку с третьей попытки, потому что голова уходила от каждого толчка. Раздул манжету, подсоединил мешок и послушал ухом у самой трубки, стетоскоп в этом снегу искать было негде.

— Стоит правильно, Семён, дыши.

— Четыре минуты, — сказал Коровин.

Никто ничего не ответил.

Артём знал, что это за цифра. За четвёртой минутой начинается та часть протокола, где старший бригады обязан вслух назвать время и произнести формулу, после которой можно снимать перчатки.

Эту формулу он проговаривал за свою жизнь несколько раз, помнил их всех по фамилиям и знал, что следующую произнесёт когда угодно, только не здесь и не сейчас.

— Адреналин, — сказал он. — Ещё миллиграмм. Глеб, заряжай.

— Заряжен, — ответил Глеб.

— Захар Петрович, отойди. Разряд. Я сам!

Тело дёрнулось в третий раз.

И на экране, вместо ровной линии, прошёл кривой, уродливый, ни на что не похожий зубец. За ним второй, третий.

— Ритм, — сказал Тарасов очень тихо. — Илья… ритм. Артём!

Артём положил пальцы на сонную артерию и досчитал до десяти.

— Пульс есть, — сказал он. — Слабый, около сорока, но есть. Не трогать его. Глеб, кислород на максимум. Семён, дыши по восемь в минуту, не части.

Он снял с себя куртку и накрыл ею человека, лежащего в снегу, потому что переохлаждение убивает после реанимации не хуже самой остановки.

Потом он поднял веко большим пальцем и посветил фонариком.

Зрачок сузился.

— Реагирует, — сказал Артём и сел прямо в снег.

Он вытер лицо рукавом рубашки.

— Что с ним? — спросил Коровин.

— Тело мы вытащили, — сказал Артём. — Сердце пошло, зрачки реагируют, ствол работает. Сознания нет и не будет ещё долго. Вернётся ли он сам, весь, целиком, тот же самый, что был… это покажут дни.

Из машины принесли щит. Илью переложили втроём, зафиксировали голову валиками из свёрнутых одеял, укрыли двумя сверху и понесли к дому.

Бурундук шёл рядом.

Он шёл за ними по снегу, держась вплотную к щиту, у самого плеча, не отставая ни на сантиметр.

* * *

Канцелярия пришла в семь двадцать, когда над рекой уже серело.

Артём услышал их первым, низкий гул, за ним второй, за ними свет фар из-за поворота улицы. Колонна шла плотно и быстро, и последние двести метров головная машина просто пробивала сугробы, которые никто не расчищал.

Они встали вокруг двора. Восемь чёрных внедорожников, два грузовика, автобус с затемнёнными окнами, две скорые с гербом Канцелярии на боку. Из машин пошли люди в тёмном, с оружием, и за мгновение весь участок оказался под их контролем.

Игнатий Серебряный вышел из головной машины и остановился.

Магистр был в дорожном пальто поверх мундира. Он обвёл глазами двор.

Рыхлый снег, где лежали кольца Змея, скорая с включёнными фарами у самой черты, укладка, дефибриллятор, кислородный баллон, стреляные ампулы, разрезанная куртка.

Потом Серебряный поднял голову и увидел небо.

Над Муромом, рекой, полями, стояли десятки тысяч духов. Они не двигались.

С этого неба к нему спустился Ворон.

Он шёл вниз широкими кругами, не торопясь, и Артём, стоявший в трёх шагах, ничего не видел, кроме того, как переменилось лицо у магистра тайной канцелярии.

Ворон сел перед ним на снег.

Он раскрыл оба крыла, ровные и целые, размахом с половину крыльца, и сложил их обратно.

Серебряный опустился на одно колено прямо в снег, в парадных ботинках, посреди двора, на глазах у восьмидесяти своих людей, и протянул руку ладонью вверх.

Ворон ткнулся клювом ему в ладонь.

Так они пробыли некоторое время. Артём понял, что Ворон передает Серебряному произошедшее. Потом магистр поднялся, отряхнул колено и стал тем, кем был.

— Снять оцепление, — сказал он. — Периметр здесь не нужен, здесь уже всё кончилось. Шелестова, доклад Государю через десять минут, я продиктую. Медицинская группа, ко мне.

Из автобуса вышли восемь человек в форме.

— Слушайте внимательно, — сказал Серебряный. — С этой минуты вы в подчинении вот у этого человека. — он показал на Артёма. — Он анестезиолог, он всю ночь вёл здесь двоих, во дворе, и он знает, что с ними, а вы ничего не знаете. Его слово исполняется без обсуждения, включая тех из вас, кто в чинах. Вопросы.

Вопросов не было.

— Дальше, — сказал магистр. — Реанимобили в моей колонне два, оба с полным оснащением. Дорога до Муромского Центра расчищена. Три километра, зелёная улица. Артём Викторович, командуйте, как вам удобно.

— Двоих, раздельно, — сказал Артём. — В первой машине женщина, двадцать пять недель беременности, четвёртые сутки тяжёлого течения, состояние после внутриутробной операции на плоде и после кровопотери. С ней иду я, и с ней идёт целитель Тарасов. Во второй машине мужчина, состояние после клинической смерти, реанимация четыре минуты, на трубке, в коме. С ним Величко и Коровин. И ещё одна женщина, лекарь, без сознания от истощения, кладите её к нему же, там есть место.

— Принято, — сказал Серебряный.

Серебряный подошёл к крыльцу, где на щите, укрытый двумя одеялами, лежал человек с трубкой во рту.

— Я привёз шестьдесят вооружённых людей, четверых боевых менталистов и разрешение Государя применять всё это по своему усмотрению, — сказал магистр. — Я опоздал, — он помолчал. — Хороший вы лекарь, Илья Григорьевич.

Он повернулся и пошёл к машинам.

Колонна, взвыв сиренами, на полном ходу вышла со двора в семь сорок пять. Впервые за двое суток дорога на Центр была открыта.

Их встречали у ворот приёмного покоя.

Шаповалов стоял на аппарели в одном хирургическом костюме, хотя было достаточно морозно. Артём увидел его через лобовое стекло ещё с поворота. Рядом с ним стояла Кобрук, за ними две бригады с каталками, дальше в дверях, весь свободный