Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

один за другим, целые. Ёж с монастырских огородов. Сорока. Ласточка, которая ночью распылилась над двором центра. Трое соколов, которых сегодня не досчитались. Медведь, прорвавший кольцо у ворот и упавший. Ленты, шедшие роем.

Потом их стало столько, что я перестал понимать, что вижу.

Они выходили из волны и не кончались. Тысячи. Десятки тысяч. Огромные и маленькие, звери, птицы, сгустки света без формы, в шерсти и в перьях, схожие с человеком и ни на что не похожие. Они поднимались над Муромом, рекой, полями за ней, заполняя собой всё небо от края до края, и небо их не вмещало.

Съеденные этой ночью, в прошлом году, при фараонах, при людях, чьи имена никто уже не произносил вслух. Все, кого он брал по капле, по два процента, четыре тысячи лет, аккуратно, чтобы никто не заметил.

Насовсем он их не убивал. Он складывал их в себя, и теперь его прорвало.

Последней из света вышла Хорста.

Она тяжело поднялась над моим участком, всем панцирем, огляделась, увидела то, что было в небе, и остановилась. Я смотрел на неё и совершенно не мог поднять руку.

Змея не стало.

Он не взорвался. Он просто кончился, потому что своего у него ничего не было. Всё, что в нём было, вышло наружу и разошлось по хозяевам, и на месте изумрудных колец, накрывавших половину улицы, остался обычный ноябрьский снег, наваленный буграми, и всё.

Тяга исчезла.

Труба схлопнулась, и вместе с ней из меня ушло то, что удерживало меня на коленях. Я успел заметить, что снег больше не скрипит, что фары горят ровно и что где-то за спиной кричит Артём.

Потом снег оказался у самого лица, и я перестал что-либо чувствовать.

* * *

Он упал лицом вперёд, с внешней стороны, у самой золотой черты.

Артём пересёк границу первым и оказался рядом. Он перевернул Илью на спину одним движением, за плечо и бедро, не думая о шее, потому что времени думать не было.

Лицо было в крови от левого глаза и носа. Снег под головой сразу стал розовым.

— Дыхания нет, — сказал Артём.

Он положил пальцы на сонную артерию, отсчитал вслух до пяти и снял руку.

— Пульса нет. Остановка. Тарасов, сюда!

Укладку через черту уже волок Тарасов. Дефибриллятор он поставил в снег справа от головы, монитор слева.

— Электроды, — сказал Артём и рванул куртку на груди Ильи.

Молния не поддалась, он дёрнул второй раз, взял ножницы из укладки и разрезал куртку и рубашку от горла до пупка, разведя полы в стороны.

Тарасов налепил электроды.

На экране встала ровная линия, монитор запищал не переставая.

— Асистолия, — сказал Тарасов.

— Компрессии, — сказал Артём.

Он встал сбоку на колени, поставил ладонь на грудину, вторую сверху, и начал качать, считая вслух:

— Раз, два, три, четыре, пять…

Семён упал на колени с другой стороны, приложил маску, сжал мешок и посмотрел на Артёма.

— Дыши через тридцать, — сказал Артём, не сбиваясь со счёта. — Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Лена сидела в снегу в трёх метрах, вытянув руки в их сторону.

Помогать ей было некому, оба лекаря работали на компрессиях. Она держала русло полторы минуты, шатаясь всё сильнее, завалилась на бок, лицом в снег.

Коровин вышел из дома в тот момент, когда Артём считал вторую серию. Он сгрёб Ордынскую под мышки, оттащил на десять метров к скорой, забросил в салон на носилки, укрыл одеялом и вернулся бегом.

— Что делать, — сказал он.

— Считай время, — сказал Артём. — Вслух. С этой секунды.

— Ноль, — сказал Коровин.

— Разряд, — сказал Тарасов. — Заряжен. Всем отойти.

Артём снял руки.

Тело дёрнулось, вытянулось и упало обратно в снег.

— Линия, — сказал Тарасов. — Продолжаем.

— Продолжаем, — сказал Артём и снова поставил ладони.

Над двором, домом, над всем Муромом стояли десятки тысяч духов и смотрели вниз.

Вероника всё это время лежала на первом этаже, и слышала счет со двора.

Первым к телу пробился Фырк.

Часть сил вернулась к нему вместе с волной, и всё равно он шёл над снегом низко и криво. Он сел Илье на грудь, там, где не мешали ладони Артёма, и заорал ему прямо в лицо.

Он орал всё, что не сказал ему за этот год. Что двуногий безмозглый и обещал не лезть вперёд бригады. Что триста лет копились не для того, чтобы этот дурак лёг в снег у собственного забора. Что у двуногого сын, которому родиться через пятнадцать недель, и кому его теперь показывать.

— Тридцать, — сказал Артём. — Дыши.

Семён сжал мешок дважды.

— Раз, два, три, четыре…

— Минута сорок, — сказал Коровин.

— Разряд, — сказал Тарасов.

Глава 16

Артём снял руки с грудины и отвёл их в стороны, показывая ладони. Тело на снегу дёрнулось всем корпусом, вытянулось и опало.

— Линия, — сказал Тарасов. — Продолжаем.

Артём поставил ладони на прежнее место и пошёл дальше. Тридцать компрессий, два вдоха. Семён держал маску обеими руками, поднимая подбородок, и сжимал мешок в те паузы, когда ему кивали.

— Не смей умирать! — прорычал Артём, продолжая давить на грудину.

— Две минуты, — сказал Коровин.

Работать в снегу было плохо. Колени скользили, упор терялся, приходилось наваливаться всем весом и следить, чтобы грудина шла ровно на пять сантиметров, а не на восемь, потому что рёбра под руками уже похрустывали, Артём знал это ощущение и продолжал давить.

— Адреналин, — сказал он на исходе третьей серии. — Миллиграмм. Я тебя вытащу! Слышишь?

Вряд ли он слышал. Но Артёму было всё равно. Он был максимально сосредоточен.

Тарасов уже набирал. Катетер в вене стоял с первой минуты, поставленный вслепую, в разодранный рукав, и это была единственная удача за всю ночь.

— Ввёл, — сказал Коровин.

Над двором стояла тишина, которой Артём не мог объяснить. Он не видел того, что видели над своей головой все, кто имел больше Искры. Перед ним были только снег, свет фар, розовое пятно под затылком человека, которого он качал, и синяя рука с ободком обручального кольца, лежащая на снегу ладонью вверх.

— Захар Петрович, меняемся, — сказал он. — У меня забились предплечья.

Коровин встал на колени с той же стороны, поставил руки на то же место и начал качать, не