Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

За спиной, за чертой, кто-то закричал, чтобы пригнулись.

Я поднял Сонар.

Это оказалось самым трудным из всего, что я делал в жизни. Дар шёл через ту же трубу, что и всё остальное, и отвести от него кусочек на себя почти не получалось. Я всё-таки отвёл.

И увидел.

Стенка на стыке первого и второго витков поползла.

Она растягивалась буквально на глазах. Свет из-под неё выходил теперь всей площадью, чешуйки на этом месте разошлись, и между ними стояло ровное белое сияние. Хорста, вошедшая внутрь, лежала там неусвоенная и распирала его изнутри.

Проверка была пройдена.

Я набрал воздуха, сколько смог, и сказал вслух:

— Пошли. Все.

За горизонтом, там, где кончалась река, поднялась полоса света.

* * *

Дальше я помню всё, но помню это скверно.

Они шли волнами, с юга, с востока, вдоль реки и поверх городских крыш, небо надо мной перестало существовать. Оно стало рекой. Непрерывной полосой света от горизонта до моего двора, шириной с улицу, и эта полоса втягивалась в одну точку, в трёх метрах от изумрудной головы, туда, где на коленях в снегу сидел я.

Каждый входил в меня и выходил в него.

Первым, конечно, пошёл Ррык.

Лев вошёл в поток с разбегу, и через меня прошли восемьсот лет ярости, войны, обходов, чужой боли, которую он собирал по своей больнице ночь за ночью. Я закричал. Мне сказали потом, что я кричал первые полторы минуты почти непрерывно.

За ним Люмьер. Свет, ровный и очень старый, без единой злой ноты.

За ними пошли безымянные, которых я не знал.

— Пульс сто девяносто, — говорил Артём где-то сзади. — Экстрасистолы, залпами. Записывай, шесть двадцать одна, тахикардия сто девяносто.

— Пишу, — говорил Тарасов.

— Держу, — говорила Лена.

Ордынская стояла на коленях в снегу с той стороны черты, вытянув руки вперёд, я чувствовал её на себе всё это время. Она держала мои сосуды. Тяга рвала их изнутри, начиная с самых мелких, я чувствовал это по лицу и по глазам. Лена шла за ней и сводила разорванное, получалось у неё через раз, но она всё равно не бросала.

— Из носа пошло, — сказал Тарасов. — И из глаза. Левый.

— Вижу, — сказал Артём. — Не трогай его. Кровь идёт, значит, давление есть. Илья, ты слышишь? Мне нужно, чтобы ты один раз кивнул.

Я кивнул.

Над самой моей головой с воем прошёл хвост.

— Пригнуться! — заорал Семён.

Хвост ударил в снег в шести метрах от черты, поднял стену снега и ушёл обратно. Змей бился всё сильнее, и чем больше в него входило, тем хуже он себя контролировал.

— Кобрук на линии, — говорил Семён в телефон. — Игорь Степанович тоже. Ждут.

— Передавай цифры, — говорил Артём. — Пусть слушают. Пульс сто девяносто пять, кровь из носа и левого глаза, сознание сохранено, отвечает кивком.

Три вещи я держал в голове всё это время. Больше не помещалось.

Первое, труба открыта.

Второе, не отпускать.

Третье, смотреть на стенку.

Стенку я смотрел всякий раз, когда мог. Давалось это тяжелее от раза к разу, но каждый раз там было лучше.

Он раздувался. Кольца ушли за забор, дорогу, накрыли соседский участок, и я думаю, что к концу он занимал половину улицы. Внутри у него больше не было ровного света, там ходили пятна, бугры, тёмные провалы, а между ними всё сильнее светилось белым то, что он не мог переварить. Балласт копился. Он всё ещё пил.

— Пульс двести десять, — сказал Артём.— Сорвался. Илья, я тебя теряю. Кивни ещё раз.

Я кивнул.

— Ещё девяносто секунд, — сказал он кому-то за спиной. — Больше я ему не дам.

«Отпусти», — сказал Змей.

Он сказал это прямо в середину моей головы, я слышал его отчетливо, сквозь всё остальное.

«Отпусти, Лукумон. Я уйду. Я оставлю твой дом, твою женщину, сына, я уйду с этой земли навсегда, я дам тебе любое слово, какое ты попросишь. Отпусти».

Я ему не ответил.

Ответить я не мог физически, а если бы мог, то не стал бы. Он просил меня перестать делать то, чего я не делал. Трубу держал не я. Тянул её он сам, все четыре тысячи лет своей жизни, а я был всего лишь тем местом, через которое ему теперь наливали.

«Я не могу разжать», — сказал Змей. «Я не умею».

Река над двором шла и шла.

Я поднял Сонар в последний раз, это уже далось совсем плохо, потому что зрение к тому моменту у меня почти село. Всё вокруг было белым, снег, свет фар, поток, небо. На месте стыка витков стояло пятно, которое я разглядел бы и без всякого дара.

Стенка светилась целиком. Она натянулась до предела, чешуйки на ней разошлись, и по ней шла ровная, частая пульсация, совпадающая с каждой новой волной, входящей в него.

Так выглядит орган за секунду до разрыва.

Я сказал это себе одной короткой фразой, и опустил голову в снег.

* * *

Стенка лопнула изнутри.

Никакого звука не было. Я его ждал, я почему-то был уверен, что он будет, и не дождался. Напряжение, которое я чувствовал через трубу все эти минуты, перестало нарастать, на мгновение замерло и пошло наружу.

А потом стало светло.

Свет вышел из него весь и сразу, одной волной от стыка витков. Волна поднялась выше домов, деревьев, выше всего, что было в Муроме, и пошла по земле, по небу до самого горизонта, в обе стороны реки. Двор во второй раз за сутки залило белым, снег встал стеной от забора до забора. Потом стена исчезла, двор вместе с ней, осталось одно сплошное сияние, в котором я сидел на коленях.

Четыре тысячи лет чужой жизни выходили наружу.

Я успел подумать, что это красиво, это была последняя связная мысль, которую я запомнил целиком.

Потом из света начали выходить они.

Первым, прямо надо мной, вышел Ворон.

Я узнал его сразу, хотя видел последний раз мёртвым, на аппарели, где он держал перьевую стену. Он вышел из волны, развернулся над моим двором и раскрыл крылья.

Оба.

Второе крыло, которое он сломал, стояло на месте, целое, ровное, размахом с половину моего дома.

За ним пошли остальные.

Сорок духов, погибших у куполанесколько часов назад, вышли из света