Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Работали молча, потому что всё было обговорено внутри. Тарасов и Семён вынесли укладку и поставили её у самой черты, с внутренней стороны. Дефибриллятор Тарасов положил рядом и подключил, проверил заряд и оставил включённым. Кислородный баллон встал тут же, с маской и мешком. Артём принёс переносной монитор и катушку с проводами.

Коровин подогнал скорую задом, развернул её к границе и включил дальний свет.

Два конуса легли на снег, на золотую черту и на первый виток изумрудного тела за ней, двор стал белым.

Лена вышла последней, в куртке поверх формы, и встала у самой черты. Ордынская за эту ночь провела два русла, отдала обе руки Нике на переносе и час назад чуть не потеряла сознание у концентратора. Спать её никто не гнал, потому что это было бесполезно.

— Захар Петрович, — сказал я.

— Иду в дом, — сказал Коровин. — Фары оставляю. Не переживай.

Он ушёл в дом, к Нике, и закрыл за собой дверь.

Я стоял на крыльце и смотрел на свой двор, залитый светом фар, на четверых людей у черты и на голову за ней.

Хорста уже поднялась. Я не видел куда, и это было правильно.

Потом я спустился с крыльца.

* * *

Черту я пересёк на четвёртом шаге.

Никакого ощущения при этом не было, купол пропускает изнутри свободно, но снег за границей скрипел иначе, суше, я слышал этот скрип очень отчётливо, потому что больше во дворе не раздавалось ни звука.

Двадцать метров.

Я шёл прямо к голове, не сворачивая, не ускоряясь и не сбавляя считал шаги. На двенадцатом шаге он поднял голову с колец.

Он встал надо мной на высоту второго этажа.

Вблизи он был больше, чем казался из окна. Чешуя шла ровными рядами от подбородка вниз, каждая размером с ладонь, и между ними, ближе к стыку витков, я теперь и без Сонара различал свет. Изумрудные глаза с вертикальным зрачком опустились ко мне.

Я остановился в трёх метрах и поднял голову.

«Ты вышел, Лукумон», — сказал Змей.

— Да, — сказал я. — Забирай.

Он молчал.

Он изучал меня очень долго по меркам этой ночи, а я стоял и позволял ему это. Я знал, что он делает. Он искал подвох. Он четыре тысячи лет читал людей, торговался с ними, ловил их на условиях, и сейчас он проверял меня на всё, что знал и не находил, потому что искать было нечего.

Я действительно вышел умирать. Я не рассчитывал уцелеть, не держал в рукаве второго хода, не собирался хитрить в последний момент, и всё, что во мне было в эту минуту, читалось насквозь и совпадало со словами.

Это оказалось единственное, чего он не умел считать.

«Мне не нравится твоё спокойствие», — сказал Змей.

— Мне тоже, — сказал я. — Я предпочёл бы бояться.

«Ты идёшь на условия? Дом остаётся, женщина доживает, мальчик растёт».

— Ты дал слово, — сказал я. — Держи.

«Я держу слово четыре тысячи лет».

Ждать дальше было нельзя.

Драться Искрой я никогда не умел. Ни одному боевому приёму меня не учили, у меня оставалось только одно из того, чему меня учили, делать нужное тем, что есть под рукой.

Я открылся.

Так это можно назвать, и другого слова у меня нет. Я снял внутри себя всё, что обычно держу закрытым, всё, что бережёшь, чем дозируешь, что тратишь по капле на диагностику, русло и прижигание сосуда. Сонар, свет, тепло из груди, ту силу, которой я лечу, я выпустил это одним потоком, вперёд и вверх, прямо ему в пасть.

Змей дёрнулся.

Он принял поток на себя, и я успел увидеть, как он его читает, удар, атака, что-то, от чего надо закрыться. Он начал закрываться. Он раскрыл пасть, чтобы принять это на зубы, и тут же понял.

Это была не атака.

Это была еда. Чистая, горячая, человеческая, льющаяся сама, без сопротивления, ловушки и необходимости отнимать. Такого ему не подавали никогда.

Он рванулся ко мне и начал пить.

Щелчок я почувствовал физически, в середине груди. Это защёлкнулся рефлекс, который вырабатывался четыре тысячи лет и не имел выключателя.

Контакт установлен.

Тяга ударила по мне так, что двор пропал.

Я не понял, куда делся свет фар и голоса за спиной. В груди образовалось место, через которое из меня уходило всё сразу, со скоростью, которую я не мог замедлить и оценить. Первыми у меня отказали колени. Снег оказался прямо перед лицом, я успел выставить руки, подержался на четвереньках и сел на пятки.

Труба открылась.

Я её держал.

* * *

Хорста упала сверху.

Заход её прошёл мимо меня. Я вообще почти ничего не видел, перед глазами шла рябь, а голову было не поднять. Я почувствовал её в тот момент, когда она вошла в поток.

Как это описать, я не знаю.

Сквозь меня прошла целая чужая жизнь, длинная, со своим весом и ритмом, четыре тысячи лет памяти, всё это уместилось в мгновение. Внутри у меня, в том месте, где Фырк когда-то нашёл свой шар, это подхватило, развернуло и переделало. Я почувствовал переделку отдельно. Она была похожа на то, как проходит вещество через мембрану, с той стороны одно, с этой другое.

Хорста вышла из меня и ушла в него.

Змея раздуло на глазах.

Первое кольцо пошло вширь так, что снег под ним осел на полметра. Свет под чешуёй рвануло от головы к хвосту неровной полосой, вздуло буграми, разбило пятнами, и в двух местах я увидел, как он вспухает изнутри и не расходится.

Потом он дёрнулся.

Это был первый раз за всю ночь, когда он сделал что-то некрасиво. Голова мотнулась в сторону, пасть попыталась разомкнуться, всё огромное тело подалось назад, отрывая себя от меня, — и не оторвалось.

Он рванул ещё раз, сильнее.

Меня протащило по снегу метра на полтора, лицом вперёд, я упёрся локтями и остался на месте. Труба не порвалась. Тяга шла через неё, она была его собственная, без обратного клапана.

«Что это?», — сказал Змей.

Голос у него изменился.

«Что ты мне дал, Лукумон? Что ты мне дал?».

Он бился. Огромное существо, четыре тысячи лет не знавшее страха и сопротивления, ни одного отказа, металось у моей поленницы и не могло разжать собственную пасть. Кольца сбились, второй виток съехал с первого, хвост пошёл по своим же виткам, лупя наотмашь, и раз за