Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Тишину нарушил Артём. Он повесил флакон на вешалку и повернулся ко мне.

— Тогда обсуждаем как случай, — сказал он. — Ты пациент. Я анестезиолог. Садись, Илья Григорьевич, я задам тебе вопросы.

Консилиум над собой я вёл сам.

— Показания, — сказал Артём.

— Абсолютные. Без вмешательства он доедает духов губернии за эту ночь, принимается за Империю, а нас берёт измором за трое суток. Отказ от вмешательства означает гибель всех присутствующих и неизвестного количества отсутствующих.

— Принято, — сказал Артём. — Риски. По полной, как родственникам.

— По полной, — сказал я. — Проводником такого объёма не был никто и никогда. Моя мать вывела через себя доли Искры, это её убило в течение часа, притом что она была конвертером от рождения, работала в покое, лёжа, под наблюдением бригады, и объём был известен заранее. У меня объём ничем не ограничен, кроме количества духов, которые придут. Дальше механика. Тяга Змея рвёт меня с одной стороны, поток духов давит с другой, а я посередине. Что бывает с человеком в такой позиции, никто в этой комнате не знает, включая тех, кому четыре тысячи лет.

— Предположения лекаря? — спросил Артем.

— Ожидаю следующее, — ответил я, — Первое, катастрофическая симпатическая буря. Давление скачет вверх, следом провал. Тахикардия, аритмия любого вида, вплоть до фибрилляции. Второе, сосуды. Их будет рвать изнутри, начиная с самых мелких, глаза, нос, кожа. Третье, сердце. Оно у меня остановится, Артём, вопрос только на какой минуте. Четвёртое, и это моё личное, я не знаю, останется ли внутри что-нибудь от меня самого. Через шар пойдёт чужая сила, и мне нечем оценить, что она сделает с тем, кто держит трубу.

— Обезболивание, — сказал Артём.

— Твоё слово, — сказал я.

— Тогда моё слово, — сказал он. — Обезболить я тебя не смогу. Ни один препарат, который у меня есть, не работает по этой боли, потому что она не по нервным окончаниям, а по тому, чему я даже названия не знаю. Дать наркоз я не могу, ты должен быть в сознании и держать поток. Значит, ты пройдёшь это на живую, от первой минуты до последней.

— Принято, — сказал я.

— И второе, — сказал Артём. — Прервать я это тоже не смогу. Если ты начнёшь умирать, у меня нет выключателя и зажима. Я не смогу остановить процесс, пока он идёт. Я смогу только реанимировать тебя после, если будет после. Я обязан это сказать, потому что ты в такой ситуации имеешь право знать, чего от меня не будет.

— Лена, — я посмотрел на нее.

Ордынская поднялась от концентратора. Она была серая, с синими губами, держалась за стойку одной рукой, но встала.

— Я буду держать твои сосуды, — сказала она. — Пока смогу. Это, наверное, единственное, что вообще можно с тобой делать в этот момент. Илья, я честно скажу цифру, чтобы ты не рассчитывал на большее, у меня осталось два русла, максимум три, и после сегодняшней ночи каждое короче обычного. Я не удержу тебя долго.

— Сколько? — спросил я.

— Минут пятнадцать. Может, двадцать, — ответила Лена.

— Больше двадцати минут мне и не понадобится, — сказал я. — Хорста, ваша часть рисков?

Черепаха подняла голову.

— Ты умрёшь, лекарь, — сказала она. — Я обязана сказать это прямо, без ваших вежливых слов. Через смертного никогда не проходило столько силы, и я не знаю ни одного случая, чтобы носитель уцелел даже перед меньшим. Мы дадим тебе всё, что у нас есть, но ни один из нас не умеет чинить человека изнутри, для этого нужен ты сам, а ты в этот момент будешь занят.

— Принято, — сказал я.

Я обвёл глазами свою гостиную.

Шестеро людей. Четверо духов. Монитор на стене, вешалка без крючков, стойка с флаконами, кислородный концентратор на полу.

— Тогда моё решение, — сказал я. — Показания абсолютные, альтернативы нет, риски приняты. Готовьте укладки.

Дальше я говорил как на планёрке, потому что всё остальное я бы не выговорил.

— Артём, Ника на тебе целиком, по часам. Диурез каждый час, среднее давление каждые пятнадцать минут, доза крови остаётся неприкосновенной до кровотечения, транексам и окситоцин по схеме. Если она даст кровопотерю, оперируешь на кухне, стол готов, инструмент разложен. Не жди и не рассчитывай на меня.

— Принято, — сказал Артем.

— Семён, — сказал я, — С этой минуты ты исполняешь обязанности заведующего хирургией диагностического центра и держишь связь с Шаповаловым. Игорь Степанович знает, что делать, помоги ему людьми и руками.

— Принято, — сказал Величко и отвернулся к окну.

— Глеб, — Тарасов выпрямился. — Ты ведёшь запись. Всё, что будет происходить со мной, по минутам, время, пульс, давление, сатурация, зрачки, судороги, кровотечения, сознание, всё подряд. Диктофон в телефоне, если руки будут заняты, но лучше бумагой.

— Илья, я…

— Глеб, это не сентиментальность и не последняя воля, — сказал я. — Такого случая не существует. Если я выживу, мне понадобятся эти записи, чтобы понять, что со мной было. Если не выживу, они понадобятся тем, кто пойдёт следующим. Пиши, пригодится.

— Понял, — сказал Тарасов.

— Захар Петрович, — продолжил я. — Вы остаётесь при Веронике, когда все выйдут во двор. В доме будет один человек с приборами и одной дозой крови, и этот человек, моя жена. Я не оставлю её одну.

Коровин посмотрел на меня из угла, где он всё ещё сидел со своим ящиком.

— Догадался, — сказал он. — Уже полчаса как. Иди спокойно, лекарь, я от неё не отойду.

Оставалось последнее.

Я подошёл к Нике и сел на стул у изголовья.

Она вся слышала. Каждое слово, от «значит, я» до «пригодится», всю мою раскладку рисков, Ленину цифру и весь приговор Хорсты, говорить она не могла, но глаза у неё были совершенно ясные.

Рука её поднялась с одеяла и вцепилась мне в запястье, всей ладонью, изо всех сил, какие у неё оставались, и я почувствовал, как ногти уходят в кожу.

Я сказал ей три фразы.

Их никому не было слышно, кроме неё. Потом я снял её пальцы со своего запястья, перевернул её ладонь и положил ей на живот, туда, где под кожей лежал наш сын с