Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Мы посидели так, наверное, полминуты.

Она отпустила первой.

Дыру в плане нашёл Альдо, и вовремя.

— Стой, — сказал он, когда я уже поднялся за курткой. — План хорош, я его проверил со всех сторон, и в нём осталось одно место, которое мне не нравится.

— Говори, — сказал я.

Глава 15

— Ты собираешься открыть трубу и позвать всех. Хорошо. А теперь скажи мне, лекарь, как ты узнаешь, что идет переработка? Что твой шар действительно переводит нашу силу в человеческую, а не пропускает её насквозь, как есть? Ты будешь стоять внутри процесса, с тягой в груди и в этот момент будешь худшим наблюдателем из всех возможных.

Он был прав, и я разозлился на себя за то, что не подумал об этом первым.

— Сонаром, — сказал я. — Я буду смотреть на стенку.

— Вот именно, — сказал Альдо. — На стенку. И увидишь ты там движение только в одном случае, если в него вошёл кто-то достаточно крупный, чтобы это стало заметно снаружи. Мелочь ты не разглядишь, лекарь. Если мы пустим цепь с малых, ты будешь стоять и гадать, работает твоя труба или ты просто ускорил ему обед. И ты поймёшь свою ошибку в ту минуту, когда исправлять её будет уже нечем.

— Значит, первым идёт старший, — сказал я. — Один. Проверочная доза, по нему я и смотрю. Если стенка поползла, переработка идёт, зовём всех. Если нет, то обрываю трубу и ищем другой способ.

— Другого способа нет, — сказала Хорста.

— Тогда тем более, — ответил я.

Она поднялась на все четыре лапы, и я понял, что сейчас будет.

— Я иду первой, — сказала Хорста.

— Нет, — сказал я.

— Лекарь, — сказала она очень спокойно, — Не трать наше время. Считай вслух, как ты считаешь всё остальное. Крупных здесь трое. Лев держит передний край, без него цепь рассыплется в первую минуту, и он единственный, кто умеет собрать чужой строй. Куница считает, и считать придётся до самого конца, потому что мы не знаем, что пойдёт не так. Остаюсь я. Я старше их обоих, я слабее, и я нужнее всех была в той жизни, где надо было хранить, а хранить больше нечего.

— Ты предлагала рассеяться и пережить, — сказал я.

— Предлагала, — сказала Хорста. — Меня не послушали, и теперь я вижу, что была неправа. Проверять план надо тем, чью пропажу народ переживёт. Кунице отстраивать пантеон заново, лекарь, после этой ночи нас останется мало и нас некому будет собирать. А черепаха своё отсидела.

Альдо отвернулся.

Возразить ей было нечего, я не стал унижать её возражениями, которых сам бы не принял.

— Принято, — сказал я. — Хорста, вы заходите первой. Сверху, из его слепой зоны, у него она есть, я видел, как он крутит головой. Входите в поток и идите через меня. Не останавливайтесь и не тормозите на входе, я не знаю, что делает труба с тем, кто в ней задержался.

— Не задержусь, — сказала она

— Дальше цепь, — сказал я. — Ррык.

Лев вошёл в дом, пригнув голову в дверях. От него шёл жар, шкура была в тёмных полосах, и на левую переднюю он уже совсем не наступал.

— Слушаю, лекарь, — сказал Лев.

— Ты берёшь передний край. Уговор такой, по моей команде голосом, все, цепью, без пауз, входите через меня и уходите в него. Никаких пропусков, очередей, никто не встаёт в сторонке и не смотрит. Кто медлит, тот ломает трубу. Ты держишь строй и заводишь их одного за другим.

— Понял, — сказал Ррык. — Слово «команда» какое?

— Услышишь, — сказал я. — Я скажу его вслух и громко.

— Хорошо. — Лев помолчал. — Я хотел бы пойти вместо неё.

— Ты нужен снаружи, — сказала Хорста. — Иди, лев, у тебя строй разваливается.

Оставалось последнее, я предложил это Люмьеру, который всё это время слушал через Ррыка.

— Он смотрит, — сказал орёл. — Он лежит и смотрит, и он не дурак. Как только вы соберёте всех над двором в один строй, он поймёт, что готовится, и уйдёт с места. Он ляжет иначе, закроет пасть, или отойдёт от черты. Вашу трубу он тогда просто не возьмёт.

— Верно, — сказал я. — Значит, показываем ему то, во что он поверит.

— Что именно? — спросил орел.

— То, что он уже слышал от нас сам, — сказал я. — В начале осады Хорста при нём предложила рассеяться и переждать. Он это слышал, он телепат и он слушал нас всю ночь. Вот эту версию мы ему и покажем. Духи проигрывают, они ломаются и уходят, черепаха оказалась права, лев остался ни с чем.

Хорста издала короткий звук, который у неё, наверное, означал смех.

— Ты хочешь, чтобы он поверил в мою трусость? — спросила она.

— Я хочу, чтобы он поверил в вашу правоту, — сказал я. — Он четыре тысячи лет сводил нас всех к арифметике. Пусть посчитает и это, а мы посмотрим, что он получит.

* * *

Небо начало пустеть в двадцать минут седьмого.

Уходили они не сразу, это была самая тонкая часть работы. Ррык увёл первую волну в сторону Владимира, но увёл так, будто её сломали, строй распался в воздухе, кто-то шёл боком, кто-то отставал, двое повернули обратно и снова ушли. За ними пошли вторые. Потом следующие, стайкой, все разом, как уходят те, кто больше не хочет знать, чем это кончится.

Змей поднял голову и следил.

Через десять минут над Муромом остались единицы. Через пятнадцать не осталось ни одного. Небо стало чёрным и совершенно чистым, впервые за эту ночь, и в разрывах туч я увидел звёзды.

Стало тихо.

Голос пришёл ко всем нам сразу, ленивый и очень довольный.

«Черепаха оказалась умнее льва», — сказал змей. «Я говорил, что дождусь. Он поверил, Лукумон. Восемьсот лет держал этот край и сдался за четыре часа».

Никто ему не ответил.

«Она права, между прочим», — продолжал он. «Разойтись и переждать, это единственное разумное, что было сказано в твоём доме за всю ночь. Жаль, что для вас, смертных, это не работает».

Мы вышли во