Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Она чуть улыбнулась и повернулась к сыну, который вылезал из-под стола с трофейной фрикаделькой в кулаке.

Я посмотрел на часы.

Тринадцать сорок пять.

— Мне пора, — сказал я. — Ко мне из Владивостока привезли человека.

— Тяжёлый? — спросила она.

— Очень, — ответил я.

— Тогда иди, — сказала Ника.

Она перегнулась через стол и поправила мне воротник, по многолетней привычке.

— Паша, — сказал я. — Я пошёл работать.

— Я с тобой, — сказал он.

— Не сегодня, — сказал я.

— А завтла? — сказал он.

— А завтра посмотрим, — сказал я. — Слушайся маму.

— Ты его вылечишь? — спросил мой сын.

Он спросил это между двумя фрикадельками, совершенно не сомневаясь в ответе и просто уточняя факт.

— Постараюсь, — сказал я.

— Ладно, — сказал Павел и вернулся к тарелке.

Мыться я всегда начинаю ровно за пятнадцать минут.

Вода в предоперационной идёт горячая, локтевой кран разболтан с прошлой осени и его до сих пор не поменяли, потому что заявку каждый раз перекрывает что-то более важное. Щётка, ногти, до локтей, два раза, антисептик, руки вверх, локти вниз, спиной толкнуть дверь.

Сестра подала халат.

— Илья Григорьевич, перчатки восемь с половиной?

— Восемь, — сказал я.

— Восемь, — согласилась она.

Двери оперблока сошлись за мной с тем щелчком, который я слышу четвертый год.

В операционной держали шестнадцать градусов, мою обычную температуру. Свет над столом был ровный, без теней, и весь остальной мир за пределами этого светового круга сделался серым и неважным, как ему и положено.

Пациент лежал укрытый, с открытой шеей и повёрнутой влево головой, под валиком, с разметкой, которую я нанёс сам сорок минут назад.

Звали его Виктор Степанович Лапин, тридцать четыре года. Инженер портового крана, женат, дочери четвёртый год, шесть лет носил на шее то, что все считали неоперабельным, и вчера ночью прилетел через всю страну, потому что ему сказали, что в Муроме есть лекарь, который смотрит по-другому.

Я подошёл к столу и встал на своё место.

Потом поднял глаза и посмотрел вокруг.

У изголовья, за экраном, стоял Артём. Три насоса, наркоз, инвазивное давление, готовый нитропруссид на случай, если опухоль выбросит катехоламины, когда я начну её выделять. Он поймал мой взгляд и показал большой палец.

Напротив меня, через стол, стоял Шаповалов.

Игорь Степанович держал крючки и ждал, на нём была та самая маска с завязками, которую он не меняет на новые с резинками уже пятнадцать лет, потому что «в тех потеет переносица». Он посмотрел на меня и коротко кивнул.

Справа от меня стоял Семён с инструментом.

Он был совершенно спокоен, руки на столике, зажимы разложены в его порядке, шовный материал наготове. Утренний разговор в третьей палате мы оба к этой минуте забыли.

За вторым столиком, у стены, сидел Тарасов и следил за телеметрией, пять экранов, включая церебральную оксиметрию, потому что мозг сегодня был главным, за что мы отвечали.

У двери, у своей каталки с укладками, стоял Коровин.

Ему давно не полагалось быть в оперблоке, он все равно приходил на такие операции и никто ни разу не попробовал его отсюда убрать. Захар Петрович стоял, сложив руки, и смотрел в пол. Я знал, что простоит он так до конца и что любая нужная вещь окажется у меня под рукой прежде, чем я договорю.

Слева, у второго входа, стояла Зиновьева.

Зиновьева лично привезла в оперблок шесть доз, поставила их в холодильник в предоперационной, проверила подогреватель и осталась. Ей тоже не полагалось здесь стоять. Она осталась.

У головы, чуть в стороне от Артёма, стояла Ордынская.

Лена работала на этих операциях третий год и делала то, чего не умеет больше никто в Империи, она держала сосудистое русло в той зоне, где идёт мой инструмент, всё время, пока он там идёт. Сегодня ей предстояло держать внутреннюю сонную артерию человека, у которого через двадцать минут её могли пережать. Она стояла ровно, руки свободно, лицо спокойное.

Вся моя бригада была здесь.

Я подбирал этих людей, по одному, и не всегда понимал, что именно у меня получается. Теперь они стояли вокруг стола, каждый на своём месте, мне не нужно было говорить им ни слова о том, что делать.

Я включил Сонар в последний раз перед разрезом.

Опухоль лежала в развилке, обхватив внутреннюю сонную. Блуждающий нерв шёл по её задней поверхности, распластанный по капсуле, подъязычный сверху, языкоглоточный ушёл глубже, к основанию черепа. Второй питающий сосуд снизу, о котором предупредил Грач, светился отчётливо. Стенка артерии на протяжении полутора сантиметров была изменена, и я уже знал, что мы будем резецировать и ставить протез.

Я всё это увидел и запомнил.

— Зиновьева? — спросил я.

— Шесть доз, две согреты, — ответила она.

— Артём, давление? — спросил я.

— Сто десять на семьдесят, ровное, — ответил он. — Нитропруссид в шприце, наготове.

— Глеб, оксиметрия? — спросил я.

— Обе стороны по семьдесят четыре, симметрично, — ответил он.

— Лена? — позвал я.

— Готова, — сказала она.

— Игорь Степанович? — я посмотрел на него.

— Готов, — ответил он.

— Семён? — сказал я.

Он молча вложил мне в ладонь скальпель, рукояткой вперёд, как делает это четыре года.

Я взял его и посмотрел на своих.

— Поехали, — сказал я.

И повёл лезвие по коже.

Василий Панфилов

Эльф из КГБ 1

Глава 1

Просыпаться было тяжело, давит перемена погоды. Увы и ах, но… не мальчик.

Будильник на мобильнике прозвенел во второй раз, раскалывая голову.

— Встаю, встаю… — отозвался я.

Вот дожил, от одиночества уже с телефоном разговариваю! А куда деваться-то, если больше не с кем? Бывает, что с внуками да сыновьями по скайпу поговорю, но нечасто — живём мы в разных часовых поясах, да и не хочется «грузить» их своими проблемами.

Шаркая тапочками, прошёл в туалет, где выполнил все нехитрые процедуры. Потом почти час потратил на тайдзисюань, постепенно разогревая связки, мышцы и суставы.

Да, суставы… Из-за них некогда бравый майор погранвойск вынужден был уйти в отставку в тридцать пять лет, благо хоть выслуга нормальная набралась.

За прошедшие с того момента