Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

Но меня интересовало не вино, а то, что находилось в конце этого коридора. То, что я уже успел приметить в лучах мелькавших фонарей.

— Дверь, — подал голос один из бойцов, его голос прозвучал глухо из-под шлема.

В конце прохода виднелась массивная, окованная железом дверь. Не такая, какие ставят в винных погребах. Такие ставят в тюрьмах.

— Вскрываем.

Бойцы не стали возиться с замком. Другой спецназовец вынес вперед небольшой таран, похожий на кувалду, и с коротким размахом ударил в область замка. Дерево затрещало. Второй удар — и дверь с оглушительным грохотом распахнулась внутрь.

Штурмовики ворвались в открывшийся проем. Мы шагнули следом.

Лучи фонарей вспороли тьму как нож черную бархатную простыню. Они метнулись по голым каменным стенам, по земляному полу, и замерли, скрестившись на противоположной стене.

— Тело! — выдохнул кто-то.

— Человек! — раздались голоса.

Он висел на стене, растянутый, словно на дыбе. Его запястья и лодыжки были закованы в широкие железные обручи, вмонтированные прямо в каменную кладку. Голова безвольно свисала на грудь, длинные, спутанные, сальные волосы скрывали лицо. На нем были лишь лохмотья того, что когда-то было дорогой одеждой.

Я смотрел на него, и с каждой секундой по моей коже бежали не просто мурашки., а целый табун. Ощущение было такое, будто кожа попросту покрывается инеем. Этот холод исходил не от сырости подвала. Он исходил от фигуры на стене. Холод безысходности и долгого, мучительного страдания.

Но чем я сильнее вглядывался в фигуру, в бороду, которая топорщилась сильнее на подбородке, старый замызганный твидовый пиджак, тем сильнее мне становилось не по себе.

Двое бойцов и Соколов подошли к пленнику. Один из них осторожно откинул прядь грязных волос с его лица, в. Второй направил луч фонаря, освещая его.

— Какого хера… — выдохнул Соколов, сделав шаг назад.

Я подошел ближе. И то, что я увидел, заставило замереть даже меня, человека, который, казалось, видел уже все.

Лицо, заросшее густой, нечесаной бородой. Искаженные страданием, но все еще узнаваемые черты. Ссадина на переносице. И глаза… глаза, которые медленно, с нечеловеческим усилием приоткрылись и попытались сфокусироваться на свете. В них не было ничего, кроме пустоты и боли.

— Да это же… нет… этого не может быть!

Не может. Я был согласен с Соколовым. Но как объяснить то, что я видел перед собой, я не представлял.

Глава 7

Я стоял, словно парализованный. Мой мозг, привыкший к логике и неопровержимым фактам, отказывался обрабатывать то, что видели глаза. Ситуация была абсурдной до невозможности. Помните фразу из старого мультфильма: «Вашу маму и тут, и там показывают»? Здесь не было телевизора, но происходящее было еще более нереальным. Только что я разговаривал с человеком, которого звали Арсений Вяземский, а теперь он прикованный к стене…

— Вяземский? Это он? — голос Соколова был полон недоумения. Он тоже узнал его. В этом измызганном, изможденном подобии человеческой оболочки.

Тело на стене слабо шевельнулось. Голова с нечеловеческим усилием приподнялась, и из-под спутанной бороды донесся едва слышный, сиплый выдох:

— По… мо… гите…

После этого голова безвольно упала на грудь.

— Срочно скорую! — гаркнул Потапов, который до этого молча стоял позади.

— Снимайте его, — скомандовал я, отмирая. Адреналин ударил в кровь, вытесняя шок и возвращая привычное хладнокровие, которое я испытывал в патологоанатомической в своем мире. — Немедленно!

— Что? — Соколов удивленно поднял на меня брови, его лицо выражало полное непонимание. — Мы обязаны дождаться врачей. Протокол.

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию.

— Я тоже врач, господин Соколов, — мой голос прозвучал уверенно, но при этом так, чтобы объяснить, что возражения здесь не принимаются. — Не смотрите, что я коронер. У меня высшее медицинское образование и многолетняя практика. И поверьте, то, что я режу трупы, дает мне куда большее понимание анатомии и физиологии, чем у любого другого врача в этом городе. Снимайте его. Я обязан провести первичный осмотр и оценить состояние. Каждая секунда может быть решающей.

Соколов на мгновение замер, взвешивая мои слова. Ситуация была критической, если не сказать и того хуже. А хуже я слов подобрать и не мог. Крах? Фиаско?

Он кивнул своим бойцам.

— Снимайте.

Началась суета. Бойцы, отбросив винтовки, принялись возиться с тяжелыми, проржавевшими оковами. Замки не поддавались.

— Болторез! — крикнул один из них.

Пока они работали, я подошел к пленнику. Первым делом пульс. Я приложил два пальца к его сонной артерии на шее. Кожа была ледяной, покрытой липким, холодным потом. Пульс был. Едва уловимый, нитевидный, аритмичный, но он был.

— Живой, — констатировал я, больше для себя, чем для остальных.

Раздался лязг металла. Первые оковы на запястье поддались. Затем вторые. Тело мужчины начало медленно оседать. Двое бойцов подхватили его под руки, не давая упасть, и осторожно уложили на земляной пол, подстелив под голову свернутый бронежилет.

Я опустился рядом на колени, не обращая внимания на сырость и грязь.

— Фонарь, — бросил я.

Кто-то тут же направил на пленника яркий луч.

Первичный осмотр. Обезвоживание крайней степени — кожа сухая, дряблая, глаза ввалились. Истощение. Множественные гематомы, ссадины. Признаки долгого пребывания в одном положении — застойные явления в конечностях.

Запястья и лодыжки представляли собой жуткое зрелище. В местах, где их сжимали оковы, кожа была стерта до мяса, окружена глубокими, багрово-синюшными отеками. Все тело покрывали множественные гематомы разной степени давности — следы методичных, но не смертельных побоев.

Я прислушался к его дыханию. Оно было поверхностным, частым и едва слышным. Грудная клетка вздымалась почти незаметно. Прощупав живот, я отметил, что он был впалым, мягким, безболезненным при пальпации. Ну, или, если учесть состояние пленника, он был без сознания и ничего не чувствовал.

— Дыхание поверхностное, — пробормотал я, прислушиваясь к его грудной клетке. — Гипотермия. Шок.

Осторожно приподняв веки, я оценил реакцию зрачков на свет. Они вяло сузились, но наличие аккомодации уже радовало.

Нужно было действовать.

— Вода есть у кого-нибудь?

Один из бойцов протянул мне флягу. Я открутил крышку, смочил палец и осторожно провел по его пересохшим, потрескавшимся губам. Он слабо инстинктивно облизнулся. Хороший знак.

— Еще… — прошептал он.

Я приподнял его голову и дал сделать маленький, осторожный глоток. Он закашлялся, но жадно припал к фляге.

— Хватит, — остановил я его. — Сразу много нельзя.

В этот момент по рации одного из бойцов раздался треск