Парторг 3 - Михаил Шерр

— Это хорошо, очень хорошо! — обрадованно прокомментировал Беляев.

— Но это не все, давайте я расскажу обо всех новостях, — предложил я. — Так вот, в отношении остальных приказ проверку завершить в течение двух недель, и решения впредь, в порядке исключения, принимать местным органам НКВД. Всех, их тоже к нам. Но и это не всё, товарищи.

Я возвысил голос и начал говорить торжественно, чуть ли не декламируя.

— Впредь к нам будут направлять контингент, проверку которого положено завершать максимум в течение месяца. То есть за двадцать один день карантина плюс девять дней, которые они будут заняты на внутрихозяйственных работах. Сто процентов будут оставляться в Сталинграде. Таким образом, у нас постоянно будет идти приток рабочих кадров, часть которых мы будем передавать на заводы. И внимание, товарищи, нам не надо будет ломать голову вопросами конвоирования. Это, как вы понимаете, снимает кучу проблем для нас и товарищей из НКВД. И последнее: всем остающимся у нас, как обычным советским гражданам, разрешено общение с родными и друзьями. Можно писать, получать посылки и перевозить к нам свои семьи.

Глава 9

Когда я приехал в «пионерский» лагерь, новость об изменениях в статусе нашего нынешнего спецконтингента уже была известна всем. Люди оживленно обсуждали перемены, их лица светились надеждой. Незнакомый мне капитан, командовавший ротой, осуществлявшей конвоирование, тут же подошел ко мне с вопросом.

— Товарищ Хабаров, мне приказано, если вы не возражаете, с учетом изменившейся оперативной обстановки оставить у вас для осуществления конвоирования один взвод, а остальным немедленно убыть в своё расположение, — доложил он четко, по-военному.

— Я не возражаю, капитан, выполняйте приказ своего руководства, — ответил я, разглядывая молодого офицера. В его глазах читалось нетерпение, желание поскорее уехать отсюда.

Капитан неожиданно не по-служебному улыбнулся, и вся его официальность куда-то пропала. Он ответил уже совсем другим тоном:

— Спасибо вам, товарищ Хабаров. Мне лично такое поперек горла стоит. Я тут третий месяц торчу, все жду не дождусь, когда отправят на фронт. Рапорт уже подписали. Знаю даже, что меня на Центральном во фронтовом «СМЕРШе» ждут. Там сейчас работы непочатый край.

Он, как положено по уставу, отдал честь, развернулся через левое плечо и по-уставному выполнил отход от начальства. Сделав положенные пять шагов, перешел на бег и закричал командным голосом:

— Рота! Боевая тревога! Сидоров, командиров взводов ко мне немедленно!

В лагере сразу же началась суета. Как тараканы, отовсюду стали появляться солдаты с винтовками в руках. Они начали строиться по взводам, быстро и четко, явно не первый раз выполняя это действие. Слышались команды сержантов, топот сапог по утрамбованной земле.

Я пару минут посмотрел на это зрелище, любуясь слаженностью их действий, и направился к штабной палатке.

Наш начальник лагеря, тридцатипятилетний доброволец с Урала Степан Алексеевич Коняев, как и многие здесь, демобилизованный по ранению, стоял у входа в штабную палатку. Он с явным удовольствием наблюдал за построением конвойной роты. На его лице играла довольная улыбка. Поздоровавшись со мной крепким рукопожатием, он тут же спросил, кивнув головой на нквдешников:

— Не брешут, значит, что все эти скоро уходят за ненадобностью? А то я сначала не поверил, думал очередная утка.

— Конечно, немного брешут, Степан Алексеевич, — усмехнулся я. — Взвод пока остается у нас, максимум на неделю-полторы. Но потом и их у нас не будет совсем.

— Это хорошо, это очень хорошо! — удовлетворённо потер ладони Степан Алексеевич. Он явно радовался переменам. — А народ наш куда денется? На фронт или как?

— Или, — усмехнулся я, понимая его опасения. — Все восстанавливаются в правах полностью и тут же мобилизуются на трудовой фронт. Сто процентов остаются в нашем распоряжении, работать будут здесь же. Ты давай срочно займись организацией своего отделения почты. Письма от нас должны уходить оперативно, без задержек. И получать их надо будет тоже быстро, мухой. А еще я думаю, будут нашим товарищам приходить посылки из дома. Надо это все правильно организовать.

— Так это же хорошо, это замечательно! — радостно ответил Коняев, его глаза заблестели. — Наши уральские ребята мне давно говорят, почему у нас такого нет, как на других стройках. А я им отвечаю, подождите, мол, нечего других травить раньше времени. А теперь можно и свою почту делать, по-человечески. А у меня вот такой вопрос, Георгий Васильевич, важный. А семьи нам можно сюда привозить теперь?

— Можно, конечно, — кивнул я. — Только где ты народ селить будешь? Палаток-то нам не хватает катастрофически.

— Поселю, товарищ Хабаров, обязательно поселю, — улыбнулся Степан Алексеевич загадочно, с хитринкой. — Я место знаю одно, где палатками разжиться можно в большом количестве. Причем совершенно законно.

— Не понял? Это как так? — от удивления у меня, наверное, начали, по ощущениям, выкатываться глаза. — Какое место?

— Так у нас есть фронтовики, демобилизованные по ранению, как и я сам. Нам же передвижения по округе никто не может запретить, мы свободные люди.

— Конечно, не может, — согласился я, ожидая продолжения этой интересной истории.

— Я был сапером в армии, а потом какое-то время к трофейщикам был прикомандирован, — начал рассказывать Коняев, усаживаясь на скамейку у входа в палатку и закуривая. — Вот ко мне позавчера уже поздно вечером, темно совсем было, одна бабенка притащила своего мальца. Сама рыдает в голос, убивается. А у того сопатка еще кровит. И жалуется мне: ирод этот, это она про мальца своего, смерти моей желает, совсем от рук отбился. Притащил вот это домой и говорит, завтра рано утром пойду на рынок продавать.

Степан Алексеевич встал, затушил папиросу и пригласил меня в палатку.

— Вот, смотрите сами, Георгий Васильевич.

Коняев показал мне стоящий в углу штабной палатки брезентовый серо-зелёный мешок с круглым пришитым дном и шнуром-утяжкой. Его высота была явно меньше метра, а диаметр сантиметров тридцать. Типичная немецкая упаковка.

— И где он его взял, украл со склада военного? — резонно предположил я, беря мешок в руки и разглядывая его.

— Я тоже так сразу подумал, хотел даже в комендатуру сдать пацана, — признался Коняев. — А он мне говорит: нет, дядя Степа, не украл, сам нашел в поле. Но где именно не скажу никому, это, говорит, моя находка законная. Я хочу их продать или на хлеб с мамкой поменять, нам есть нечего.

— Это что получается, он где-то немецкий склад заброшенный нашел? — предположил я, начиная понимать к чему все идет.

— Вот и я так же подумал точно и говорю ему строго: я тебе и мамке твоей хлеба дам, сколько