Тёмный Восход - Азат Туктаров

Испытуемый смотрел прямо в лицо Казимир Ивановичу. Глаза его были наполнены мольбой и слезами. Он скрестил большие руки в нечистых пижамных рукавах на груди своей, крепко прижав ладони к куртке.

Судья смотрел на него и чего-то ждал ещё, но Испытуемый молчал.

Тогда Казимир Иванович сказал:

— Иди.

Потом встал, нащупал кнопку на ламповой подставке и выключил свет.

Старик очень устал! Ему не хотелось уходить от этого стула. От стола с одинокой лампой, от привычной сумрачной неизвестности.

Испытуемый сделался родным ему существом. Всё знающим о нём, всё понимающим о нём и ни разу не осудившим его. Хотя, наверное, было за что! За оставленную в другом месте жизнь и за суровые воспоминания о ней.

«Ну что ж, сказать больше нечего!» — подумал Казимир Иванович. Принялся ощупывать глазами темноту в надежде что-нибудь там увидеть. Надежда не оправдалась — оттуда проистекали звенящее молчание и сгустившийся сумрак.

Всё здесь затаилось в ожидании, когда Испытуемый слезет с этого шаткого стула и начнёт своё движение в выбранном направлении.

«К выходу? К исходу? Куда…?» — вопрошал внутри Казимира Ивановича комок сжавшихся в страх неизвестности нервов.

Казимир Иванович опёрся рукой на стол в намерении подняться, но не поднялся, а откашлялся и всё-таки спросил неизвестно кого.

— А можно мне узнать… что это за место? Где я нахожусь? — он подумал о нескромной сути вопроса из-за ясности ответа. Но не смог сдержать себя и добавил — В каком учреждении?

— Не у кого спрашивать, — издалека словно ветром принёсся слабый звук ответа. Спрашивающий находился уже в другом месте. Но уши опустошённого Испытуемого услышали его, — пройдите к вратам!

— А разве вы меня не направите? — ещё раз спросил Казимир Иванович без всякой надежды быть услышанным. Скорее даже не произнёс, а подумал про себя. Он совсем загрустил, понимая, что отвечать больше ему не станут.

Казимир Иванович встал. Потоптался около стула, определил маршрут в обход невидимого стола справа.

С теплотой постарался запомнить напоследок это загадочное место. Лампу с родным конторским изгибом. Но не стал стараться, вздохнул и пошёл.

Вся скромная обстановка собеседования уехала куда-то назад и в сторону, как уезжают декорации с театральной сцены.

Сначала он учащал шаги, инстинктивно стараясь не опоздать. Потом пошёл медленнее, прогулочным темпом.

Вокруг него плыл туманный сумрак, в котором ничего не ощущалось. Была полная тишина: не было звуков ходьбы, ни ударов сердца, ни учащённого дыхания, каковые случаются при быстром и долгом передвижении.

Казимир Иванович решился закрыть глаза. Заложил руки за спину и побрёл своей тайной тропой. Он вспомнил любимые прогулки в парке имени Свиридова, где он некогда нагуливал аппетит, сон, и прочие полезности для организма.

«Стой, раз, два!» — родилось у него в голове Казимира Иванович. Мужчина встал и открыл глаза.

Перед ним были две двери. Широкая и узкая! Обшарпанная и очень обшарпанная. Торчали прямо посреди сумрачного тумана.

Та, что шире, была не заперта, в ней просвечивала щель, и она даже время от времени глухо постукивала, как будто от сквозняка, хотя никакого движения атмосферы не было.

Старик подошёл к ней. Рука его потянулась и дотронулась до поверхности — холодной на ощупь и бугристой от странной резьбы на ней.

Казимир Иванович нащупал на двери металлический цветок и рядом чуть большее металлическое лицо с провалами для глаз. С широко открытым ртом и языком, вывалившимся оттуда.

«Что я ищу? Ответа или покоя? Или просто мне надо встать, передохнуть и брести дальше в неизвестность среди этой вечной серой тьмы?».

Рука его дрожала на отполированном лбу металлической головы, торчащей из украшения на двери.

«Здесь нет места усталости и отчаянию, к чему мне отдых!» — сказал он себе в очередной раз и пошёл к узкой двери.

Испытуемый опять вытянул руки перед собой и упёрся в неровные вертикальные доски двери.

Она была наглухо закрыта. Старый сторож стал искать ручку или замок на ней, но ничего такого не нашёл.

Старик стоял вплотную к двери, упёршись лицом в неё, и изучал в оцепенении ближайшую доску. Он разглядел какие-то неясные неровности в темноте и больше ничего!

Испытуемый ещё раз толкнул дверь, но она даже не шелохнулась! Тогда Казимир Иванович повернул к широкой двери, сделал к ней шесть шагов и толкнул её. Та легко поддалась его усилию, распахнулась на всю свою ширину, и Испытуемый вошёл в неё…

Глава 5. Бытовуха

Он дорог мне не в силу злата

Не хитростью и не игрой,

И не цитатой из Сократа,

А оттого, что он такой!

лирик Эйссер

Роман Акакьевич испытывал состояние задумчивости и лёгкой злости.

В задумчивости он пребывал последние лет пятьдесят, а вот со злостью надо разбираться. Разбираться не хотелось, но без самокопания настроение могло быть неустойчивым ещё некоторое время, даже несколько дней.

По знаку зодиака он был «близнец». Поэтому самый незначительный случай, самая незаметная стороннему глазу деталь могли круто изменить настроение олигарха.

Джет совершал уже третий круг над аэропортом Магнитогорска.

Роман Акакьевич научился в совершенстве пропускать мимо ушей неактуальную информацию. С видом внимательно слушающего человека.

И поэтому не мог вспомнить, что именно о причине задержки с посадкой ему доложила Ольга Сергеевна. То ли взлётно-посадочная полоса была занята, то ли метеосводка оказалась неважной и надо было ждать, то ли ещё что-то.

Был Роман Акакьевич невысокого роста. Средних, около шестидесяти, лет мужчиной с невыразительным, местами обработанным пластической хирургией лицом. Шевелюра на голове его отчасти была пересажена. Сквозь неё всё-таки просвечивала бледная лысина.

Хорошее университетское образование позволяло иногда ему ощущать иные сферы мироздания, кроме обогащения. Но прутья золотой клетки со временем окружили его и уже не выпускали в нормальный мир.

К сорока годам он стал богат и беспринципен до крайней степени. До той степени, при которой всё моральное становится лишь ширмой. Для всяких дел, усугубляющих и так, сверх всякой меры, достойное материальное положение Романа Акакьевича.

Господин Дюн не верил в безвозмездного человека. Оттого не любил жертвовать, участвовать в благотворительности, в спонсорстве и в прочем баловстве. Не верил, и всё тут!

Во всей жизни своей ни от кого ничего Роман Акакьевич не получил просто так, то есть даром. По крайней мере, он ничего такого не помнил и твёрдо уверовал в это.

В нынешнем возрасте и душевном состоянии он даже родителей подозревал в не совсем искренней любви к единственному ребёнку.

Когда олигарх ещё снисходил до споров с отцом, то частенько подначивал старика: