"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

место в приюте для скорбных духом. Туда и отправили. А меня забрали родители ее мужа. Я родился недоношенным, и у стариков были все основания считать, что я последнее, оставшееся им от сына. Они меня и вырастили. Впрочем, Медея пару раз из желтого дома сбегала и меня, так сказать, навещала. Скажу вам честно, Ингве — неприятно, когда тебя боится собственная мать. Даже если она очень больная и совершенно безумная женщина. Впрочем, вы же ее видели…

Я вспомнил длинноволосую Тень‑танцовщицу. Вспомнил и вздрогнул.

Море бормотало у наших ног, повторяло свою бесконечную колыбельную. Спи, усни на темном прохладном дне, в соленой и горькой волне.

— А отца своего… Эрлика… вы хоть раз видели?

Иамен снова улыбнулся.

— Хотите на него посмотреть?

Я вздрогнул.

— Да нет, не особо.

— Ингве, надеюсь, вы не считаете, что я намерен сейчас заняться вызыванием духов бездны? Я имею в виду портрет.

На портрет мне тоже смотреть хотелось не особо, но я кивнул. Иамен порылся в кармане штанов — карманов на его хаки было несчитано — и извлек свернутый вчетверо лист журнального формата. Я щелкнул зажигалкой. Это и вправду оказалась страница из журнала или каталога какой‑то выставки.

— Творение Жана Поля Де Ре. Он, хотя и постконцептуалист, а суть уловил верно.

С листа пялилась страшная харя. Поражала она, во‑первых, размерами: гуляющие по залу любители постконцептуализма, почему‑то все как один зажимавшие носы платочками, казались по сравнению с кошмарным ликом пигмеями. Во‑вторых, это было что‑то вроде негатива: с черно‑бурой рожи таращились выпуклые белесые моргала. Глаза эти были сделаны то ли из воздушных шаров (но странная резина пошла на эти шары), то ли из вываренных до белизны и надутых газом бычьих пузырей. По‑любому, умельцу‑художнику удалось достигнуть нужного эффекта. Глаза точь в точь напоминали зенки основательно полежавшего в воде утопленника, которые пялятся с обсосанных гальяшками и прочей мелкой речной нечистью костей. Вот оттого, наверное, я всегда предпочитал наземных покойников. На земле честные вороны выклевывают мертвецам глаза, чтобы те не оскверняли небо взглядом белых буркал. Присмотревшись внимательней, я наконец‑то понял, отчего посетители выставки зажимают носы. И еще — причину мрачного веселья Иамена во время нашего навозного купания. Картина была выполнена из дерьма. Заметив мою реакцию, некромант ухмыльнулся.

— Говорят, для того, чтобы заделаться царем мертвых, папаша мой вывернулся наизнанку. А с изнанки у любого, что у смертного, что у бессмертного — если, конечно, верить господину Умберто Эко — с изнанки у любого из нас дерьмо.

Я с отвращением отодвинул картинку.

— Вы что, всегда таскаете с собой этот ужас?

— Всегда, Ингве, всегда. Мне очень нужно напоминать себе время от времени, в кого я не хочу превратиться.

Небесное колесо повернулось на треть. Море заливало наши лодыжки — начинался прилив. Иамен встал с песка, отряхнул ладони.

— Ингве, пойдемте купаться.

— Я не умею плавать.

— Жаль. Вода очень теплая.

Он скинул брюки и шагнул в темное марево. Сделал еще несколько шагов, нырнул и поплыл, рассекая воду сильными беззвучными гребками.

Днем на пляж обрушились полотнища солнечного света. Море призывно заголубело. Вдали от берега по воде побежали полосы цвета малахита. Я задвинул занавески и включил лаптоп. Нили все еще дрых, Иамен в гамаке читал приобретенный в аэропорту роман. Как ни странно, для чтения некромант пользовался очками. Я, между прочим, прошлой ночью честно предложил ему кровать — раненому в гамаке ютиться не слишком комфортно — но Иамен отказался. Пока загружался чат, некромант отложил книгу и обернулся ко мне.

— Почему вы так боитесь солнца, Ингве?

Я изумленно задрал брови.

— Что это за вопрос, Иамен? Вы же знаете, кто я такой.

Тот хмыкнул, и, ничего не ответив, вернулся к своему роману. Я подхватил лаптоп и от греха подальше ушел в соседнюю комнату.

Ингве на той стороне экрана разве что не подпрыгивал.

— Ну давай, — мрачно сказал я. — Колись, что ты там нарыл.

— Меч. Этот меч, Ингве…

Он сделал театральную паузу. Я поморщился. Порой мой консильере был просто невыносим.

— Что с мечом?

— Короче, так. Я похерил древнюю историю и обратился к современности. И вот твердый факт — последним настоящим владельцем меча был принц Евгений Савойский.

Он выдал информацию с таким видом, будто от восторга я должен расцеловать его в обе щеки.

— И?

— Слушай дальше. От Савойского меч на короткое время перешел к этому шведскому щенку, Карлу — но Петр Первый быстренько избавил выскочку от клинка под Полтавой. Русский царь, конечно, был полным невеждой и о мече ничего не знал. Три века сокровище пылилось в спецхране Эрмитажа. А вот мессер Шикльгрубер со товарищи в истории разбирались всяко лучше, спасибо «анэнербе». Когда остатки музейной экспозиции вывозили по льду из уже осажденного Ленинграда, немцам кто‑то стукнул: был у них, видать, среди музейных работников свой человечек. И они напали на колонну. Ночью. Десант. Выстрелы, взрывы и прочие спецэффекты.

— Если ты мне скажешь сейчас, что грузовик с мечом затонул в реке, я тебя укокошу.

— В том‑то и дело, что не затонул. Вылазка прошла удачно. Так что не зря твой почтенный папаша гонялся за сокровищами Скорцени. Судя по всему, Тирфинг захоронен в одном из альпийских озер.

— Спасибо тебе за эти свежие новости шестидесятилетней давности.

— Не благодари меня прежде времени. Слушай дальше. Главная‑то фишка не в этом.

— Я надеюсь.

— А главная фишка в том, что не всякий, владеющий мечом — настоящий хозяин оружия.

— И что бы это значило?

— То, что ни Карлу, ни Петру, ни нацистам меч не дался. Повторяю — последним настоящим хозяином клинка был душка Савойский.

— Откуда такие сведения?

— А вот послушай. Мне удалось раскопать дневники принца. Меч ему никто не передавал, ни у кого он меча не крал, ну и так далее. Меч нашел его сам. Однажды ночью на лагерной стоянке явилось принцу видение. Как он пишет, привиделся ему одноглазый старик в широкополой шляпе и с посохом. Старик шагал по голой равнине без единого деревца. Савойский удивился — что‑то такое из нордических саг он читал и старика опознал, однако с чего бы Вотану являться в сны полководца семнадцатого века?

— В самом деле, с чего?

— Дальше было так: старик остановился, оглянулся на бедного Евгения и вонзил посох в землю. Посох немедленно обернулся древесным ростком и, не прошло и минуты, вымахал в здоровенный ясень. Дальше тут что‑то невнятное, о червяках, зайцах и утках, но смысл такой, что под корнями ясеня и был тот самый меч. Когда принц