"Фантастика 2026-50". Компиляция. Книги 1-22 - Юлия Александровна Зонис

Жмыхи как раз готовились к дембелю. Его били. А он молчал. В том‑то и дело, что он молчал слишком долго. Неестественно человеку так долго молчать, подобная тишина всегда завершается страшным криком или страшным поступком.

Жара плавила военный городок. Над горами тарахтел кукурузник, тянущий за собой полосатый желто‑красный матерчатый конус. На западе серели корпуса цементного завода, а вокруг — ничего живого, вокруг — бетонный забор с колючкой. Над забором, над горами и городом плыли дымные султаны нефтяных факелов. В столовке — длинные лавки, ведра с перловкой. По утрам — двадцать грамм масла цилиндриком, хочешь — клади в кашу, хочешь — жри так. Борщ, суп, капустняк — от него потом весь день бурчит в кишках и отрыжка воняет кислой капустой. Ноги стерты в кровь, потому что — маршис полной выкладкой, а портянки заворачивать так толком и не научился. В столовой нет вилок. В чае нет сахара. Страна, блин, на подъеме. На побудке в пять утра. Двухъярустные кровати, поролоновые матрасы, синие солдатские одеяла. В тумбочке: зубная щетка, станок, лезвие. Еще в тумбочке письменные принадлежности. Чтобы, значит, писать письма домой. Девушке. Или маме.

Я читал его письма. Первые, написанные неуверенным, кругловатым почерком не привычной к перу руки. В более поздних документах почерк изменился. Стал острее. Тверже. Настоящее золотое дно для графолога. Последние подписи (на ксерокопиях документов об увольнении из рядов) — как острая линия кардиограммы у больного тахикардией. Но это было потом, сильно потом, а сейчас Володька Гармовой выводил буквы неумелой детской рукой.

Я представил, как он писал эти письма и аккуратно отсылал каждую неделю, и письма копились на почте, потому что мать давно отравилась политурой и нашли ее, распухшую, в запертой квартире через две недели по запаху. А какому‑то почтарю было лень сразу шлепнуть печать «адресат выбыл в вечность», и вот письма копились, копились и, наконец, вернулись обратно огромной пачкой. И Гармовому сказали, сержант‑подлец наверняка сказал: «Тебе письмо, дух, пляши!» — и Гармовой плясал, неумело и жалко. Ему говорили: «Еще, зажигай, блин, как пляшешь?!» — и он плясал еще. Как же он выл позже в тот вечер, как рвался из собственной кожи и рыдал на чеченскую злую луну!.. Нет, этого я как раз представить не мог. Потому что это и стало тем, что в желтой папке по‑канцелярски именовалось «инициирующим событием», в общепринятой лексике — «триггером», а если по‑правде, первым обращением. Подлец‑сержант инициирующего события, кстати, не пережил, как и многие соседи по казарме, из дембельского, преимущественно, состава. Дело замял старший лейтенант Черепин, которому за такую находку выдали сразу две звездочки на новенькие погоны.

И понеслось. Положительная реакция на тест Бромгекфельца. Положительная реакция на тест А. Положительная реакция на тест Б. Что за тесты? Физиометрические данные. В человеческом обличье. И в волчьем. Справки о переводах, зачислениях, назначениях… Отпечаток лапы — здоровенная какая зверюга! Рентгеновске снимки пострадавших в инциденте, а вот и сами пострадавшие — кровавой звездой Давида на снегу, где там руки, где ноги. Да, свиреп зверь, свиреп. Фамилия Касьянова в досье не всплыла ни разу, но, кажется, я знал теперь, с каким хищником не поладил бравый ФСБшник.

Волчий нрав пер из Гармового все сильнее, как бы ни дрессировали зверя горе‑егеря, кудесники из спецслужб. Замалчивать «инциденты», следующие один за другим, становилось трудней и трудней. Кажется, его пытались убить — темная история об охоте партийных бонз на матерого волка была упомянута мельком, но вот фотография имелась: хряковатый мужик в полушубке идет по засыпанному снегом полю, на плечах — двустволка, на снегу — волчьи следы в бисеринках красного. Потом решили, что дешевле просто выпихнуть ими же порожденное чудище в отставку. И вот тут‑то началось самое интересное.

Нет, любитель древностей успел побывать не только на поле Куликовом и Мамаевом кургане. Он смылся вон из страны (в семьдесят пятом? Как он, засекреченный, бежал через границу: опять, что ли, по снегу, волоча за собой серое полено хвоста?). Поступил в Иностранный Легион. Так, Сьерра‑Леоне, Эфиопия, Нигерия. А вот уже и без всякого легиона: Чад, Боливия, Эквадор. Черные эскадроны. Серые гусары. Красные повязки. Всякой твари по паре. Не обошел служивый своим вниманием и Палестину. Гонял, гонял чаи с Арафатом, и в Сирии общался со штурбманнфюрером Зиммером, который очень интересовался организацией и вооружением тамошней армии.

Любитель древностей, кажется, увлечен был и инкским и ацтекским золотишком. Наследил в Мексике и Перу. И, конечно же, Аргентина. Как жаль, что герр Скорцени подох как раз в тот год, когда бравого капитана отпустили на все четыре стороны из бывшей красной, ныне советской. Иначе непременно, непременно бы им встретиться, и каждый почуял бы родственную душу, и побегали бы они вместе по пампе, и повыли бы на черную аргентинскую луну.

И вот пять лет назад след капитана Гармового действительно затерялся в окрестностях монастыря Недонг. Понятно, что из папочки тщательно изъяли все документы, касавшиеся непосредственно операций, проведенных с участием вервольфа. Ни одного значимого имени. Ни одной даты. Кто тренировал оборотней, как, где находилась их база, сколько их там всего набралось: рота? Батальон? Полк? Об этом мне знать было не положено. Но и имеющихся сведений хватало, чтобы понять: достать капитана Гармового будет ой как непросто. А достать надо — потому что если меч Тирфинг попадет ему в руки, а, точнее, в лапы… Привет, Рагнарек. Я вгляделся в последнюю страницу досье, к которой прикреплена была самая свежая из фотографий Гармового. Фотографий в досье вообще накопилось много, но большая часть — либо старые, черно‑белые, юношеские и детские (Маленький белый шрам на подбородке. Облупившийся нос. В ниточку сжатые губы без тени улыбки — а на заднике нарисованное море, нарисованный пляж с коньком‑горбунком и веселыми нарисованными детьми. Или — обритая шевелюра. Взгляд уже волчий из‑под густых бровей. Белейший воротничок гимнастерки). Либо нечеткие распечатки с видеокамер наружного наблюдения и даже несколько — по квадратикам увеличенные снимки со спутника. А вот последнее фото было вполне качественным. Капитан Гармовой, в костюме от хорошего кутюрье, сидел за столиком уличной кафешки. Названия города на заднике фотографии не было — то ли Вена, то ли Париж, то ли Берлин. Он сидел, перекинув левую руку за спинку стула, свесив крупную кисть, и без улыбки смотрел в камеру. В рыжих волосах чуть наметилась седина, загорелое лицо едва тронуто морщинами. Человеку на снимке можно было дать от силы лет сорок, хотя, если верить дате в