Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

Американец ответил — и по всему чувствовалось, что вынужденно, из одного служебного приличия: нельзя же, чтобы в тебя стреляли, а ты молчал. Его залпы расплылись по нашему полю той же бессмысленной радугой. Обе стороны добросовестно изображали артиллерийский бой по переписке.

— Поле противника — девяносто четыре процента, — Завадовская читала цифры с интонацией биржевой сводки по бумаге, которая никогда не вырастет. — Наше — девяносто шесть.

— То есть к обеду четверга, — подытожил Айк, — кто-то из нас поцарапает другому краску.

Эфир ожил снова.

— Последнее предупреждение, раски! — Баритон стал ниже и злее. — Разворачивайтесь, мать вашу, и уходите домой! Повторять не буду!

Считал он себя неаккуратно — «повторять не буду» шло по счёту уже не то четвёртым, не то пятым, — но дело было не в счёте. Одновременно с его словами обе малые отметки стронулись и поползли в стороны: эсминцы расходились, начиная охват.

— Вот! — Айк подскочил и ткнул в карту с торжеством человека, выигравшего спор о конце света. — Я же говорил! Слово в слово! Фланги! Сейчас крейсер повиснет на нас всерьёз, а эти двое разгонятся — и всё, приехали. Форштевень в борту не лечится!

— Айк, — сказал я, не отрывая взгляда от карты, — тебе ничего не кажется странным? Нас в который раз — криком, с руганью, по открытому каналу уговаривают развернуться и уйти. Янки самолюбивы, как дуэлянты старой школы. Чужака, который лезет на рожон, они не отговаривают — они делают из него наглядное пособие и рассылают запись по всем флотам. А этот уговаривает. Настойчиво. Почти умоляет.

Пападакис моргнул. Мысль пробивалась сквозь панику медленно, как пехота по болоту, но пробивалась.

— Действительно… странно, — признал он. — Ни разу не слышал, чтобы они просили уйти. Тем более так долго. — И тут же вернулся в исходное состояние: — Только нам от их странностей не легче! Фланги, господин контр-адмирал!

Фланги действительно были. Крейсера висели друг против друга, обмениваясь бесполезными залпами, а эсминцы набирали ход по расходящимся дугам — неторопливо, обстоятельно, как двое санитаров, заходящие к буйному пациенту с двух сторон.

— Штурман, — сказал я, — разворот вправо. Резко. Самый полный вперёд.

Вот тут сказалась порода. «2525» был крейсером по имени и калибру, а по ходу и повадкам — эсминцем-переростком: разворот, от которого на линкоре падают незакреплённые предметы и репутации, он выполнил одним слитным движением. Мы сорвались с линии дуэли и пошли на правый эсминец — не туда, где он был, а туда, где он окажется. Корпус загудел на низкой ноте, компенсаторы вышли к пределу, и по мостику прокатился особый рабочий шум: доклады стали короче, руки — быстрее, а бояться сделалось некогда, что для экипажа лучший из известных мне видов храбрости.

Дистанция сокращалась неприлично быстро, и капитан эсминца первым понял то, что обязан был понять: его таранный форштевень хорош против подставленного борта, но встречный бой с крейсером для эсминца — жанр короткий и целиком трагический.

Дальше случилось то, чего я не приказывал. Анфиса вывела перехват их эскадренной частоты на общую трансляцию мостика — сама, не спрашивая, в обход всех наставлений по связи. Лучшего решения на этом отрезке боя не принял никто: экипажу полезно слышать, как паникует противник, — это питательнее любой политбеседы. Я поймал взгляд Анфисы и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и вернулась к пульту с видом человека, который не сомневался ни в своём решении, ни в моём кивке.

Переговоры у американцев вышли краткие, но берущие за душу. Капитан эсминца интересовался у командора — в выражениях, от которых наш автопереводчик дважды предложил повысить уровень цензуры, — видит ли тот, что русский крейсер идёт на него, на него лично, и что ему, капитану, с этим счастьем теперь делать. Командор ответил в том смысле, что отходить. Капитан к тому моменту отходил уже секунды три: эсминец переломил курс и почти бегом вернулся под прикрытие орудий тяжёлого крейсера, бросив фланговый заход, как бросают дурную привычку, — сразу и с облегчением.

— Какая экспрессия, — пробормотал Айк, на секунду забыв бояться. — Запишите кто-нибудь.

— Не преследовать, — сказал я, хотя никто и не порывался. — Разворот. Нос снова на крейсер противника.

Мы описали дугу и снова пошли на тяжёлый крейсер — а заодно и на эсминец, прижавшийся к его борту, как цыплёнок к наседке. Ордер американцев пришёл в движение: наседка с цыплёнком перестраивались, разворачиваясь к нам фронтом и пряча борта, и в этой суете было приятно узнавать собственный почерк. По перехвату было слышно, как командор раздаёт указания — уже без ругани, устало, голосом человека, у которого утренний план на день разошёлся с действительностью ещё до обеда.

Второй эсминец решил, что настала его очередь, и начал сближение слева, выцеливая наш фланг. Я дал ему разогнаться до середины манёвра и скомандовал «форсаж». «2525» развернулся и рванул навстречу; точка встречи выросла у американца прямо по курсу — много ближе и много раньше, чем ему хотелось бы. Второй капитан оказался понятливее первого: не тратя эфир на жалобы, он молча и очень быстро вернулся в прежние координаты и дальше наблюдал оттуда, всем силуэтом излучая служебное рвение. Показательным было другое: на этот раз командор не произнёс в эфир ни слова. Молчание человека, который до сих пор не умолкал, сообщает о положении дел больше любого рапорта.

Настырности у американцев было не отнять. От охвата они не отказались — сменили позицию и снова выпустили эсминцы по флангам, но теперь по максимально широкой дуге, далеко за пределами досягаемости: там их нельзя было ни перехватить, ни догнать. Замысел читался с карты без перевода: дождаться, когда крейсера сцепятся всерьёз на ближней дистанции, и уже без помех начать собственный разбег на наглый корабль раски.

— Ну и чего вы добились, господин контр-адмирал? — Айк обвёл рукой тактическую карту; язвительности в жесте хватило бы на двоих. — Те же эсминцы, только дуга шире. Схема на месте, итог по расписанию. Мы выиграли минут десять.

— Мы выиграли себе свободную полосу, — сказал я. — Посмотри внимательно. Эсминцы теперь так далеко, что ближайшие минут двадцать крейсеру никто не поможет. Он один. Мы одни. Пока эсминцы держались при нём, любое наше