Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Казачки, Александр Иванович. Ходят через створ, как к тёще на блины. — Беспалов позволил себе вторую за встречу усмешку. — У противника там одиночный тяжёлый крейсер, а также несколько эсминцев и фрегатов охранения. Больше за это время ничего крупнее не наблюдаем.

— Надёжность сведений?

— Головой отвечаю. Другой ценности у меня всё равно не осталось.

Донесения складывались в ясную картину. Первым из «Лиды» ушёл 1-й ударный космофлот Коннора Дэвиса — туда, где дела у янки шли веселее; сам Дэвис, как известно, позже был тяжело ранен, и я стараюсь вспоминать об этом без неприличного удовольствия. Получается через раз. За первым ударным потянулись остальные: большую часть сил американцы увели в собственные национальные системы. Причин имелось две, обе уважительные. Первая — серьёзные потери от русского оружия. Вторая — адмирал Дрейк, мятежный и непредсказуемый, объявившийся в их собственных звёздных дистриктах. Когда-то в «Бессарабии» мы с Дрейком были временными союзниками; я разорвал тот союз, разглядев, с какой лёгкостью старый лис жертвует фигурами чужого цвета. Теперь его манёвров боялись уже соотечественники: перспектива гражданской войны в тылу отрезвляет любого завоевателя — наша собственная история тому наглядное пособие. Так «Лида» из плацдарма превратилась в чулан.

Разговор, который сделал прыжок возможным, состоялся, пока крейсер выходил на разгонную прямую к створу. Айк явился ко мне со всей решимостью человека, у которого решимости нет.

— Александр Иванович. Как командир корабля я обязан спросить. Зачем мы туда летим?

— Затем, что у Лиды-5 стоят трофеи, — сказал я. — Русские корабли, которые янки набрали за полгода вторжения. Стоят без дела: перегонять в метрополию хлопотно, бросить жалко. Американцы запасливы, Айк. Это их сильная национальная черта, и сегодня она работает на нас.

— Для буксировки… — Он сообразил на лету: считать выгоду этот человек умел быстрее любого корабельного вычислителя. — Вы хотите взять их корабли под форты.

— И их интарий. Склады у Лиды-5 должны быть полны — запасливость, смотри выше. И третье. От планеты до врат восемь часов хода. Понимаешь? Не четверо суток. Одна долгая вахта — и трофейный караван у створа. К Суражу можно привести в несколько раз больше фортов — и в несколько раз быстрее.

Пападакис молчал секунд пять. По его меркам — эпоха.

— А если нас поймают? — выговорил он наконец. — Я реалист, Александр Иванович. «2525» — не «Афина». Где линкор в таких переделках пострадает. Мой крейсер быстро превратиться в груду железа. Нас раскатают за четверть часа, и это если у их канониров в тот день выходной.

— Не поймают.

— Вы не можете этого знать!

— Могу. Ловят того, кто убегает. Мы же убегать не планируем.

Возразить капитану было нечего, согласиться — страшно. Айк застрял между этими двумя берегами и на глазах тонул: открыл рот, огляделся в поисках союзников — и совершил стратегическую ошибку: посмотрел на лейтенанта Завадовскую, которая принесла прокладку перехода и задержалась у кресла.

— Разрешите, господин капитан? — Анфиса Сергеевна подняла голову от планшета, и глаза у неё блестели совершенно не по-уставному. — По-моему, план великолепный.

Айк посмотрел на неё, как смотрят на любимого свидетеля, перешедшего на сторону обвинения. В его картине мира старпом обязан разделять страхи командира, а не восторги залётного адмирала; скорость, с которой Анфиса выбрала сторону, он, подозреваю, подшил к своему безмолвному делу отдельным эпизодом. Оставшись в меньшинстве — один против двоих, не считая корабля, который слушался его, Айк вздохнул с глубиной оперного финала.

— Есть курс на створ, — буркнул он. — Прошу занести в вахтенный журнал: командир корабля становится исполнителем чужой воли.

— Заносите, капитан, — разрешил я. — Потомки оценят вашу предусмотрительность.

Теперь чужая воля висела в оккупированной системе, и сканеры заканчивали первый обзорный круг. Встречали нас, я оказался прав и намерен хвастаться этим при каждом удобном случае, только разведывательные зонды: россыпь казённого американского железа, добросовестно вращавшего антеннами по всему периметру створа. Ни перехватчиков, ни патрульной пары, ни хотя бы грозного окрика по общему каналу. Зонды сделали своё дело без драматизма: сняли с нас сигнатуру, оцифровали и погнали доклад в сторону центральной планеты — фотонная почта у янки работала исправно, надо отдать должное. Я представил себе дежурного офицера на Лиде-5, который читает это донесение и не верит собственным глазам: одиночный русский крейсер, открытый курс, никакого прикрытия. Мне было его почти жаль. Донесение выглядело как ошибка аппаратуры, а ошибкам штабы верят в последнюю очередь.

— Нас увидели, — констатировал Айк тоном судебного медика.

— На это и расчёт.

— На это… — Кресло повернулось вместе с ним. — Александр Иванович, я стараюсь. Я честно стараюсь понимать вас с первого раза. Объясните: зачем нам, чтобы нас видели?

— Затем, что прятаться в чужой системе дольше и дороже, чем пройти по ней хозяином. Курс на Лиду-5, капитан. Самый полный.

Айк набрал воздуха для возражения — и выпустил его без слов. Есть род приказов, к которым вопросы не прилагаются; за недели совместной службы он научился распознавать их по одной интонации. Курс лёг на планету — не обходными дугами, не в «тумане войны», без глушилок и маскировочных зондов, какими пользуются в чужой системе все нормальные люди. Открыто. По прямой. Парадным, можно сказать, строем из одного-единственного корабля.

— Это даже не разведка боем, — пробормотал Айк, выводя крейсер на трассу. — Это визит в пасть ко льву. С предварительным докладом о времени прибытия.

— У пасти льва есть одно достоинство, капитан. Изнутри отлично видно зубы.

— Утешительно, — хмыкнул Пападакис. — Передам экипажу. Пусть любуются.

На этом его остроумие иссякло, и он перешёл на греческий — вполголоса, нараспев. Молился Айк основательно, как делал всё, что касалось лично его: за первые часы, судя по интонациям, он согласовал наше предприятие со всеми святыми, когда-то отвечавшим за мореплавание, а когда те закончились, привлёк святых смежных специальностей. Я не мешал. Молящийся Пападакис держал курс твёрже спокойного.

Спокойствие моё было честным, не строевым. Объяснять его я пока никому не собирался — некоторые расчёты дешевеют от предъявления, но в общих чертах оно опиралось на арифметику пустоты. В системе, где некому устраивать засады, любой, кто выйдет навстречу, выйдет от планеты по той же прямой, по которой шли мы. Прямая — самая честная из линий: на ней всё видно издалека, и видно