Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

У капитана третьего ранга Пападакиса на боевом крейсере имелись кулисы. Следовательно, где-то имелась и сцена. Про репертуар я запретил себе спрашивать из соображений душевного здоровья. Из-за занавеса донеслось короткое хлюпанье, потом установилась дисциплинированная тишина.

Дальше предстояла труднейшая строевая задача: не рассмеяться. Смех подступал, как икота, — снизу, толчками, в самые неподходящие моменты. Я пережидал его, разглядывая винный шкаф, и шкаф помогал: смеяться в присутствии коллекции такой стоимости казалось расточительством. Помогала и мысль о Тасе: когда-нибудь я перескажу ей эту историю — и вот тогда посмеюсь за все сегодняшние воздержания разом.

Смеяться было нельзя. Не потому, что не смешно — смешно было до слёз, а потому, что смеющийся адмирал теряет право наказывать, а ненаказанный Пападакис опасен для мироздания. Айк не лгал: за эти недели он действительно не подвёл меня ни разу. Закрывал «Афину» корпусом своего крейсера. Лез в такие сектора боя, куда людям его комплекции и его осмотрительности соваться противопоказано, и рисковал шкурой — шкурой, которую, как я теперь знал, было на что застраховать. Для человека, всю жизнь считавшего выгоду, это дорогого стоило. За такое не отдают под трибунал. Но покажи я, что гроза прошла стороной, — он расслабится, а расслабившийся Айк Пападакис достроит к бассейну ипподром. Оставалось строжиться. Я собрал в голосе всю казённую сталь, какая нашлась.

— Деньги Наливайко. Всё, что вы у него выиграли. До последнего империала.

— Я верну! — отозвался Айк так легко, что я насторожился. Человек, который легко расстаётся с деньгами, расстаётся не со всеми деньгами. — Сейчас принесу.

— Отставить «принесу». Идём вместе.

— Александр Иванович, зачем вам утруждаться…

— Затем, капитан, что «принесу» в вашем исполнении означает «принесу часть». Считайте это продолжением инспекции.

За дальним концом стойки, между винным шкафом и картиной со штормом, обнаружилась дверь, которую я накануне принял за декоративную панель. За дверью оказался кабинет.

Я остановился на пороге, потому что кабинет требовал уважения. Стол тёмного дерева. Кресло с высокой спинкой, обтянутое той же кожей, что диваны в баре, — поставщик, видимо, давал скидку за опт. Лампа под зелёным абажуром. Полки с торговыми справочниками и биржевыми голографическими сводками, переплетёнными в кожу, как собрание классики. Пресс-папье из цельного куска янтаря. Глобус неизвестной мне планеты, служивший, судя по петле на меридиане, баром внутри бара. Такие кабинеты не встречаются на кораблях. Такие кабинеты печатают в деловых журналах на развороте, подписывая «рабочее пространство главы корпорации такой-то».

Я знал о чём говорю. Когда-то у меня самого был похожий кабинет — в годы, когда я возглавлял «Имперские Самоцветы» и подписывал бумаги, двигавшие котировки. Кресло генерального директора я освободил, когда окончательно выбрал погоны, и с тех пор жалел об этом не чаще раза в год. Сегодня был именно такой день. Стоя на пороге чужой роскоши, я испытал неожиданное узнавание: Айк Пападакис строил здесь не притон. Он строил себе штаб-квартиру.

Сейф был врезан в переборку за креслом и прикрыт второй картиной. Пападакис набрал код, заслоняя панель ладонью — от меня, что было по-своему трогательно: в этом жесте уместилось всё его представление о субординации. Дверца отошла, и я присвистнул, хотя не собирался.

Внутри лежали украшения. Перстни с камнями, каждый из которых я мог оценить с точностью до тысячи — старая профессия не забывается. Запонки. Браслеты. Булавки для галстуков, которых Айк не носил. Колье — уже определённо не мужское. Всё это жило по законам блока «Д»: надевать можно только здесь, за пятью переборками, при задёрнутом занавесе. Ювелирный салон на двух покупателей, запертый внутри военного корабля.

В отдельной ячейке аккуратными столбиками стояли бриллиантовые империалы. Их я тоже оценил — рефлекторно, старым директорским глазом. На эту сумму можно было купить небольшую планету на фронтире Империи. Без выхода к тёплым морям, но с атмосферой. Я прикинул, как выглядел бы рапорт о находке: «в ходе инспекции обнаружена планета в денежном эквиваленте, местонахождение — за картиной с парусником», — и решил, что флотская отчётность к такому не готова.

Айк выгребал столбики медленно, как сдают кровь. Отсчитал, выровнял, подвинул ко мне стопку и не убрал с неё пальцев.

— Один я хотел бы оставить, — проговорил он, помедлив. — На память.

— Все, капитан.

Последний империал присоединился к остальным со звоном, который Айк, судя по лицу, будет слышать в дурных снах.

— Прошу зафиксировать факт передачи, — сказал он. — Распиской. Я эти деньги честно выиграл, и если Яким когда-нибудь спросит…

— Расписок не будет. — Я накрыл стопку ладонью и переместил к себе; ладонь отметила приятную, преступную тяжесть. — Напомнить, почему? Твой дружок — Наливайко сел играть на казённые деньги. Империалы принадлежат Российской Империи, и непосредственно — его величеству императору Ивану Константиновичу. Наливайко своё внушение получит при встрече. Вы своё получаете сейчас.

— Помилуйте, господин контр-адмирал! — Айк всплеснул руками. — В казне этих империалов — контейнеры. Сотней монеток больше, сотней меньше — кто вообще обратит внимание?

— Во-первых, Густав Адольфович Гинце. Ставлю жалованье, что уже обратил, — его опись сейчас едет с казной, а казна далеко, в этом ваше временное счастье. — Я дал Айку секунду на осознание. — Во-вторых. Ты слышал новость про судьбу мародёров капитана Длинного?

Айк помрачнел мгновенно, будто внутри него выключили свет. Новость слышал весь флот — она расходилась кругами, как расходится всё, чему положено служить уроком. Люди Длинного грабили и присваивали чужое имущество. Его величество не стал разбираться в оттенках. Подробности пересказывали шёпотом, и в каждом пересказе их становилось больше; правда в преувеличениях не нуждалась.

— Слышал, — кивнул Айк совсем другим голосом. Пальцы его машинально погладили дверцу сейфа — прощаясь. — Александр Иванович. Вы рядом с ним каждый день. Объясните мне. Что случилось с тем мальчиком? Он же бегал по этим самым коридорам. Смеялся. Выпрашивал у кока вторую порцию и путал названия созвездий. Лучезарный был ребёнок, весёлый. Мы везли его на этом самом корабле, я его смех до сих пор слышу. Неужели несколько недель способны так изменить человека?

Я мог бы ответить. Про бегство, про потери, про троны, которые старят быстрее окопов. Вместо этого я взял со стола стопку империалов, и она оттянула карман кителя ровно на вес чужой удачи.

— Всё меняется, Айк, — сказал я и пошёл к двери, закрывая тему интонацией, которой меня тоже когда-то научил двор. — Всё быстро меняется.

Некоторые вопросы я не обсуждал