Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

За обедом я не вернулся к теме ни словом. Айк от этого только сильнее завёлся: молчащее начальство пугает флот куда вернее кричащего, и капитан третьего ранга знал это не хуже моего. К десерту он выдал три случая из жизни крейсера, два анекдота и рецепт греческого соуса. Про корму не было сказано ничего — с обеих сторон, и это обоюдное молчание весило больше всей беседы.

После обеда я запросил у старпома Завадовской общую схему корабля. Завадовская выдала её с готовностью человека, который давно ждёт правильного вопроса, и удалилась, не задав ни одного встречного. В кормовой части нижней палубы значился «дополнительный резервуар Д» — честный серый прямоугольник, каких на любом крейсере с полдюжины. Смущали три обстоятельства. Во-первых, от остального корпуса резервуар отделяли четыре герметичные переборки вместо положенной одной. Во-вторых, к резервуару была подведена собственная линия жизнеобеспечения: вентиляция, обогрев, регенерация воздуха. Топливо, каким я его знал по двадцати годам службы, дышит редко. В-третьих, в графе «последняя инспекция» стояла подпись самого Пападакиса. Инспектировать собственный резервуар капитану не запрещено. Запрещено делать это так, чтобы рядом не расписался ни один другой офицер.

Я дождался, когда Айка вызовут на мостик. Вызов организовался сам собой и подозрительно вовремя — думаю, Завадовская решила ускорить естественный ход событий, — и я спустился на нижнюю палубу один.

Переборка встретила меня надписью: «РЕЗЕРВУАР Д. ОПАСНО. НЕ ВХОДИТЬ». На военном корабле такая надпись означает «не входить». Здесь, как я начинал догадываться, она выполняла обязанности вывески. Дверь открылась легко — допуск, как у нового командира корабля у меня уже был. За первой переборкой оказался тамбур и вторая переборка. За второй — третья, и возле неё стояли домашние тапочки. Две пары, разложенные по размерам.

За четвёртой переборкой начинался другой мир.

Я оказался в баре. Не в кают-компании, украшенной с фантазией, не в буфете, не в уголке отдыха личного состава — в баре, настоящем, с длинной стойкой из дерева, которое я опознал как красное, потому что на прочие цвета таких денег не тратят. Вдоль стойки выстроились высокие табуреты. За стойкой, в стеклянном шкафу с отдельным климат-контролем, покоилась винотека: лежачие бутылки, штучная подсветка, этикетки с датами, от которых веяло не погребом, а архивом. Посреди зала, от палубы до подволока, сиял хромированный шест, назначение которого не оставляло простора для военных гипотез. Я зашёл за стойку и взял первую попавшуюся бутылку. Год на этикетке был старше моего деда. Я вернул её на место с осторожностью, какой удостаивают боеголовки: рефлексы оценили стоимость раньше рассудка. Под ногами лежал ковёр — на корабле, где палубу драят до зеркального состояния именно затем, чтобы на ней ничего не лежало. На стене висело море: парусник, шторм, старинное масло, из тех полотен, что в каталогах идут с пометкой «цена по запросу». Дальше стояли диваны — низкие, кожаные, цвета топлёного молока; ни одна уставная поза к ним не подходила.

Я прошёл зал насквозь и толкнул следующую дверь. За ней оказалось спа — слово, которое я до сих пор употреблял только в пересказах чужой жизни. Сауна со светлыми панелями. Купель. Массажный стол. Стопки полотенец с вышитой монограммой «АП» — удержаться Айк не смог и здесь.

А за последней, пятой по счёту переборкой, подсвеченный голубым, лежал бассейн.

Бассейн. На боевом крейсере. Метров пятнадцать, дорожка, бортик, лесенка с поручнями. Я подошёл и опустил в воду ладонь, потому что глазам уже не доверял. Вода была тёплая. Подогрев. Она послушно стекла между пальцами, и отрицать её существование стало невозможно.

Дальше я довольно долго занимался арифметикой. Она не сходилась ни по одной строке.

Строка первая: деньги. Винотека такого состава стоила как годовое довольствие всего экипажа. Мебель, дерево, картина, климат-контроль — ещё столько же. Бассейн на корабле не покупают — его строят, врезаясь в силовой набор, пересчитывая центровку и прокладывая магистрали, и стоит это столько, что цифру хочется произнести вслух и послушать, как она звучит. Жалованье капитана третьего ранга я знал наизусть — мне случалось его подписывать. На всё увиденное Пападакису пришлось бы копить со времён основателя династии, отказывая себе в еде.

Строка вторая: скрытность. Экипаж не мог не знать — переборки не варятся сами, вода не поднимается на борт силой мысли. А если экипаж знал, кто-нибудь давно написал бы рапорт. Флот устроен просто: на десять человек, которые восхитятся, всегда найдётся одиннадцатый, который доложит. Рапорта не было. Выходило, что на «2525» служат десять человек без одиннадцатого — статистическое чудо почище бассейна, — или что одиннадцатому тоже есть что терять. Второй вариант нравился мне ещё меньше первого.

Строка третья: прецеденты. Я перебрал в памяти флагманы, на которых бывал. Даже у покойного императора бассейна не было — я жил на его корабле и знал это твёрдо. У первого министра не было тоже: тот компенсировал оранжереей, о которой флот годами шептался как о пределе допустимой роскоши. Оранжерея проиграла бы блоку «Д» по всем статьям, включая площадь. Капитан третьего ранга Айк Пападакис обошёл по части быта трон и правительство разом — на крейсере, числившемся в ведомостях рядовой боевой единицей.

Строка четвёртая, самая безнадёжная: время. После бегства из «Ладоги» «2525» не вылезал из боёв и походов — я прекрасно помнил его послужной список, и в списке не было дыры, куда поместился бы хотя бы массажный стол. Я представил, как это выглядело: крейсер маневрирует под огнём, а на нижней палубе бригада, поклявшаяся молчать, выкладывает кафель. Картина отказывалась складываться и при этом многое объясняла — например, почему экипаж «2525» дрался в каждом бою так отчаянно. Люди защищали не только корабль. Всё это строилось между боями. Или — мысль, от которой захотелось сесть, и я сел на диван, немедленно меня поглотивший, во время.

Из бара донеслись шаги. Быстрые, сбивчивые — шаги человека, который бежал по трапам и теперь пытается отдышаться, чтобы войти с достоинством. Достоинства хватило на полтора шага. В дверях возник Айк Пападакис. Душа у него, было отчётливо видно, не упала в пятки — она прошла пятки насквозь и покинула корабль без скафандра.

— Господин контр-адмирал, — затараторил он. — Александр Иванович, дорогой. Я всё объясню. Это действительно резервуар. В известном… в самом широком смысле. Резервуар человеческих ресурсов. Личный состав в нём восстанавливается и… резервируется. Вода, между прочим, числится аварийным запасом пресной воды, могу показать ведомость, там всё…

Он говорил ещё — про моральный дух, про то, что