Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

— Лично, — повторил Абадайя, и в его глазах зажёгся знакомый мне огонёк: так он смотрел, когда собирался сострить или схитрить, а чаще — и то и другое сразу. — Хорошо же. Тогда переходи ко мне. Сюда, на «Йорктаун». — Он торжественно выпрямился в кресле, насколько позволяла комплекция. — Что, контр-адмирал? Слабо?

Приглашение, брошенное как вызов, принимают раньше, чем о нём успеют пожалеть.

— Принято, — кивнул я.

За моей спиной раздался короткий щелчок клавиши: Айк, не издав ни звука протеста, вызвал ангарную палубу и распорядился готовить командирский катер и лучшего пилота. Месяц назад он переспрашивал каждый второй приказ; теперь исполнял ещё не отданные. Хотя по лицу его читалось, что параллельно он составляет в уме рапорт о служебном несоответствии — моём. Возражать он не стал и был по-своему прав: человеку, который час назад пришвартовался к вражескому крейсеру вместо того чтобы его добить, возражать бесполезно — у него другая система координат, и в этой системе, что особенно обидно, пока всё сходится.

— Одно условие, — добавил я, и Абадайя тут же насупился:

— Ну вот. Условие.

— Твои эсминцы легли на таранный курс. — Я кивнул Завадовской, и рядом с моим изображением на его экране развернулась наша тактическая картинка: две отметки, честно разгоняющиеся к нашим бортам с двух сторон. — Прикажи им остановиться на текущих координатах и замереть. Ни манёвра, ни доворота. Пусть висят и ждут, пока мы беседуем.

Абадайя подумал. Думал он открыто, всем лицом, как иные считают убытки: губы толстяка шевелились, брови сходились и расходились, пальцы выстукивали по подлокотнику что-то маршевое. Ситуация с его стороны выглядела неважно: флагман смят и пришвартован к противнику, эсминцы в разгоне, начальство далеко, а на связи — старый приятель, который за последний час сделал с его эскадрой всё, что хотел, и не сделал ничего, что мог. Слагаемые можно было переставлять как угодно — сумма выходила одна. Наконец он повернулся куда-то вбок и произнёс несколько коротких, злых, убедительных фраз. Переводчик отработал бесстрастно: «Обоим эсминцам — стоп. Висеть, где висите. Кто дёрнется без моей команды — спишу в пехоту, на планету, к болотам».

— Отметки эсминцев гасят ход, — доложила лейтенант Завадовская. — Обе. Расхождение с расчётным курсом атаки подтверждаю.

В голосе Завадовской не было ни одобрения, ни осуждения — только доклад. Всё, что Анфиса Сергеевна думала о визите командующего на вражеский флагман в одиночку и без оружия, она отложила до момента, когда это можно будет высказать не при противнике.

— Доволен? — осведомился Абадайя тоном лавочника, отдавшего товар за полцены.

— Почти. Предупреди своих ребят: я перейду к тебе один. Без охраны и без оружия. Пусть ни у кого случайно не дрогнет палец.

— Один. Без оружия. — Абадайя покачал головой и вытер лоб рукавом. — Мама Аделаида Смит говорила: бойся не того русского, который приходит с ротой, а того, который приходит один. Всю войну надеялся, что она преувеличивает… Жду тебя, Сашья.

— Ожидай. Я скоро буду.

Глава 17

Командирский вельбот мне так и не понадобился. Пока ангарная палуба готовила его к вылету, инженеры доложили очевидное: два крейсера, намертво стянутые тросами, стоят борт к борту ближе, чем корабли на парадном смотре, и штатный переходной рукав дотягивается до шлюза «Йорктауна» с запасом. Лучший пилот корабля, которого Айк успел поднять по тревоге, проводил меня взглядом человека, у которого отняли строчку в личном деле.

Айк довёл меня до горловины перехода. Говорить он ничего не стал: всё необходимое он уже сказал на мостике, а всё невозможное запретил себе сам.

Рукав представлял собой полсотни метров гофрированной кишки, протянутой между бортами сквозь открытый космос. Внутри пахло разогретым герметиком и отчего-то яблоками; техники клянутся, что яблоками пахнет уплотнитель, но любой, кто ходил по свежесмонтированному переходу, знает: так пахнет чужой корабль. Мои шаги отдавались в кишке гулко, как в пустом спортзале. Пятьдесят два шага. Я считал: бессмысленное дело, зато оно надёжно занимает ту часть головы, которая иначе начала бы прикидывать толщину стенки. Идти в гости к противнику полезно для самодисциплины: каждый шаг успеваешь обдумать дважды.

За шлюзом ждал почётный караул, который никто не рискнул бы назвать почётным: два десятка морпехов противника в тяжёлой броне, выстроенных подковой. Стволы смотрели в палубу, глаза — на меня, и по глазам читалась одна и та же мысль, с трудом удерживаемая уставом: «Он и в самом деле пришёл один». Кто-то в заднем ряду вытянул шею. Сержант у трапа забыл закрыть рот и вспомнил о нём только после того, как я вежливо ему кивнул.

Ангар был огромен, гулок и заставлен техникой так, как бывает заставлен гараж у человека, который ничего не выбрасывает. У дальней стены рядами стояли десантные шаттлы; над головой, под самыми фермами, ползла кран-балка; пахло металлом, смазкой и большим количеством вооружённых людей. Вентиляция гудела так, что хотелось говорить громче, — удобное свойство для места, где предстоит разговор не для всех.

Абадайя ждал в центре этого великолепия, и я едва его узнал. Вчерашний человек, кричавший с экрана, исчез; передо мной высилось воплощение официальной строгости в парадном мундире, с лицом, на котором было написано: «Принимаю капитуляции цивилизаций ежедневно, до обеда».

— Контр-адмирал Васильков, — уронил он с высоты своего роста и положения. — Американская Сенатская Республика приветствует вас на борту тяжёлого крейсера «Йорктаун». Ведите себя разумно, и ваш визит завершится так же благополучно, как начался.

Говорил он громко и чуть в сторону — туда, где на переборке висел глазок бортовой камеры. Я оценил: человек, у которого за плечами одно следствие, готовит материалы для следующего заранее.

— Командор Смит, — я козырнул со всей серьёзностью, на какую был способен. — Благодарю за гостеприимство. Особенно за то, что ваши люди целятся в палубу, а не в гостя.

— Они у меня такие, — сообщил Абадайя строго.

По строю морпехов прошло короткое движение — то ли кашель, то ли смех, задушенный в зародыше. Абадайя обвёл строй взглядом, и движение умерло.

— Командор, — сказал я, — у меня для вас сведения, не предназначенные для чужих ушей. Здесь найдётся место потише?

Абадайя величественно повернулся и повёл меня через ангар — мимо строя, мимо ремонтных лесов,