Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников

от руки лучшего друга. Либо я отдаю тебе трофейный караван и умираю позже — некрасиво, у стенки, когда Коннор Дэвис узнает, кто подарил русским суда со стратегической стоянки. Это не выбор, контр-адмирал! Это меню из одного блюда, поданного двумя способами!

Он выдохся и замолчал, тяжело дыша. Наверху мигнул и погас сигнальный огонёк кран-балки, словно ангар подмигивал одному из нас — я не разобрал, кому именно. Я дал паузе отстояться: то, что я собирался сказать дальше, требовало пустой сцены.

— Расстрельной команды не будет, — сказал я.

— Само собой! Электрический стул дешевле патронов!

— Абадайя. — Я подождал, пока он перестанет размахивать руками и посмотрит мне в глаза. — Присядь куда-нибудь, друг мой. Мой последний аргумент лучше слушать сидя…

Глава 19

26 августа. Орбита Суража-4

Дежурный оператор произнёс это в полный голос, без лишних интонаций — так, как произносят вещи, которые важно сообщить точно и быстро, не давая собственному голосу ни единого шанса повлиять на смысл:

— Зонды дальнего обнаружения фиксируют всплеск энергии на границе системы. Точка входа — сто девяносто миллионов километров от Суража-4. Предварительная идентификация: флот вице-адмирала Суровцева. Около ста вымпелов. Данные уточняются.

На главной тактической карте «Елизаветы Первой» — четыре метра диаметром, занимавшей центр мостика с основательностью якоря — ничего не изменилось. Двадцать пять зелёных огней висели на орбите Суража-4, планета светилась бирюзовым шаром, и всё это было одновременно красиво и совершенно недостаточно.

Контр-адмирал Зимина стояла у края стола и смотрела на то место на карте, где ещё не было ничего. Зонды работали, данные накапливались — красные огни появятся минут через восемь, самое раннее. Торопить их не имело смысла.

— Сто девяносто миллионов километров, — сказал голос за её левым плечом. Негромко, с тем оттенком задумчивости, с каким повторяют услышанное, когда хотят убедиться, что правильно услышали. — Это очень далеко для оптимальной точки входа.

— Далеко, — подтвердила Зимина, не оборачиваясь. — Причины неизвестны. Возможно, желание скрытности — уйти от зондов ближнего круга. Возможно, что-то иное. Нам это сейчас не важно.

Государь прибыл на мостик двадцать минут назад. Без предупреждения, без церемоний — в кителе с двумя не застёгнутыми пуговицами и в сопровождении одного офицера охраны, который всем своим видом давал понять, что возражать он пробовал. Восьмилетний мальчик с тёмными кругами под глазами встал у тактического стола и смотрел на карту с тем же вниманием, с которым опытный флагман изучает диспозицию перед боем. Это сочетание — детское лицо и командирский взгляд — Зимина давно перестала считать странным. Она давно привыкла держать в голове оба образа одновременно.

— Четырнадцать часов, — сказал государь.

— Четырнадцать, если вице-адмирал Суровцев пойдёт прямым курсом немедленно. Дольше, если будет осторожничать. — Зимина помолчала секунду. — Великолепная новость о четырнадцати часах, ваше величество. Плохая новость — о том, чем мы их заполним.

Он чуть повернул голову.

— Объясните.

— За четверо суток пребывания в системе мы ввели в строй всего шесть кораблей. Итого на орбите — двадцать пять вымпелов. У шести — незакрытые ремонтные ведомости: недокомплект экипажей, неотработанные системы наведения, — Зимина говорила ровно, как говорят о цифрах, которые не изменятся от того, каким тоном их произносить. — Флот Суровцева — не менее ста вымпелов в полной боеготовности. Мы уступаем в четыре раза по числу и, вероятно, в шесть по реальной огневой мощи. Четырнадцать часов подготовки эту пропорцию не изменят.

Государь смотрел на карту.

— Значит, мы постараемся использовать эти часы с умом.

— Именно поэтому, — продолжила Настасья Николаевна, — я прошу ваше императорское величество отдать приказ на общую эвакуацию с планеты. Немедленно. Пока у нас есть время на организованный отход, а не на бегство.

Эта просьба звучала уже не в первый раз. Зимина знала это, государь знал это, и оба знали, что он знает. Он опустил взгляд на тактическую карту — туда, где двадцать пять зелёных огней охраняли планету с населением, которому уже случалось пережить то, что бывает, когда обещания нарушают.

— Настасья Николаевна.

— Слушаю, ваше величество.

— Я давал обещание. — Он произнёс это без пафоса, просто как факт. — Жители Суража-4 дважды пережили власть, которая считала их расходным материалом. Я сказал им, что этого не повторится. Моё слово — это единственное, чего у меня не может отнять вице-адмирал Суровцев, даже если возьмёт планету.

— Государь, — перебила его, Зимина. — Обещание, которое невозможно исполнить мёртвым, — это не обещание. Это незакрытый долг.

Он посмотрел на неё. В глазах не было ни колебания, ни обиды.

— Именно поэтому я не намерен умирать раньше, чем его исполню.

Контр-адмирал Зимина продолжила — потому что профессиональный долг требовал предъявить все карты, даже если государь уже решил:

— Рядом нет кораблей Хромцовой. Нет эскадры вашей сестры на «Афине». Соединись мы с ними — был бы шанс если не выиграть сражение, то хотя бы держаться достаточно долго, чтобы часть флота смогла уйти в порядке, а не разгромленной. С теми силами, что у нас есть, мы выдержим первый натиск и, возможно, второй. После — гибель и это вопрос лишь времени.

Она сделала паузу, дала ему услышать последнее слово.

— Контр-адмирал Васильков ушёл к Лиде семьдесят два часа назад. Даже если всё у него прошло именно так, как он планировал, физически он не мог добраться до фортов, поднять их и вернуться сюда за трое суток. Он обязательно придёт — но не сейчас. А именно сейчас он нам нужен.

Государь не отвечал. На мостике было тихо — той особой тишиной, которая образуется, когда люди работают молча, потому что понимают: рядом принимается что-то важное.

Потом мальчик поднял голову и посмотрел на неё с той же спокойной насмешкой, с которой смотрят на задачу, у которой нет правильного ответа, и именно поэтому она требует честного.

— Куда полетим на этот раз, госпожа контр-адмирал?

Зимина не ответила. Первый раз они ушли с «Суража» в «Новую Москву». Второй раз — из «Новой Москвы» обратно в «Сураж». В обоих случаях было куда уходить и для чего. Сейчас — ситуация была совершенно другой. Настасья Николаевне нечем было крыть.

— Поэтому мы будем драться, — сказал государь. Он произнёс это спокойно, без подъёма голоса и без особого выражения — как ставят точку в документе, который вступает в силу