Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

«Аркадия» оказалась тихим и дорогим заведением. Ни вывесок в газетах, ни рекламы, из тех мест, куда попадают по рекомендации, а не с улицы.

Пластическая хирургия, «эстетическая медицина», процедуры омоложения. В списке учредителей фамилии, которые в Вашингтоне произносят вполголоса.

Жены, вдовы и дочери людей с холма и из посольского квартала. Сам Элиот сорока восьми лет, хирург с безупречным дипломом, стажировка в Европе, ни единого взыскания, ни одной жалобы в медицинскую коллегию. Чистый, как операционная простыня.

Слишком чистый, для человека, подписавшего липовый акт на два исчезнувших аппарата.

Утром я договорился о визите, не как агент ФБР, а как инспектор по технике безопасности медицинских учреждений. Легенду обеспечили за час.

Удостоверение, бланк предписания, скучная формулировка про плановую проверку противопожарного и санитарного состояния. К такой проверке не придерешься и напугать ею никого нельзя, а мне и не надо было пугать. Мне надо было пойти и посмотреть.

Клиника занимала трехэтажный и кирпичный особняк в Джорджтауне, с чугунной оградой и медной табличкой у входа, до того скромной, что мимо пройдешь и не заметишь. Внутри пахло не больницей, а деньгами.

Дорогим парфюмом, свежими цветами и воском для полов. Ковры глушили шаг.

В приемной, обставленной как гостиная, сидела в кресле немолодая дама в мехах и листала журнал, не поднимая глаз. Где-то за стеной, едва слышно, играла тихая музыка.

Над всем этим, за парфюмом и цветами, я поймал слабую, знакомую ноту эфира. Тот сладковатый химический запах, который не выветривается там, где режут и усыпляют людей.

Меня принял сам Элиот, вышел навстречу в приемную, в белом халате поверх сорочки и шелкового галстука. Гладко выбритый, загорелый даже в феврале, с той уверенной, отработанной улыбкой, какой встречают выгодного клиента.

— Инспектор. — Рукопожатие сухое и крепкое. — Чарльз Элиот. Признаться, не ждал проверки в это время года, но всегда рад. У нас все в порядке, сами увидите. Идемте, покажу хозяйство.

Он повел меня по клинике, не умолкая рассказывая о пустяках, легко и приятно. Показал приемную, процедурные, палаты для послеоперационного восстановления, обставленные как номера хорошего отеля.

Все сияло чистотой и дышало достатком. Он рассказывал о клиентуре обиняками, не называя имен, но давая понять, что имена эти я знаю.

Упомянул про то, как важна для его пациенток конфиденциальность, про то, что человек его положения зарабатывает не столько операциями, сколько молчанием.

— Люди приходят ко мне не чтобы лечь под скальпель, инспектор, — говорил он, ведя меня по коридору. — Скальпель есть у всех. Ко мне приходят за тем, чтобы никто не узнал, что они были на операции. — Он широко улыбнулся. — Тайна составляет половину цены.

— Красиво живете, — сказал я, оглядывая коридор. — И тихо.

— Тишина дорого стоит, — согласился он. — Но клиенты за это платят.

Мы дошли до его кабинета. Просторный, с книжными полками, кожаным диваном, дипломами в рамках на стене и большим столом красного дерева.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и предложил кофе. Я отказался и сделал вид, что заполняю бланк, а сам смотрел.

Смотрел на него.

Элиот держался безупречно. Ни напряжения, лишнего слова, ни того чрезмерного радушия, каким выдают себя нервные люди.

Он отвечал на дежурные вопросы про огнетушители и запасные выходы легко и точно, чуть иронично, как человек, которому эта формальность скучна ровно настолько, насколько положено.

Все в нем было гладко.

Кроме одного.

Когда он потянулся через стол за пепельницей, простое и короткое движение, накрахмаленная манжета его сорочки с запонкой, чуть сползла к локтю. На тыльной стороне кисти, у самого запястья, там, где кожа обычно скрыта рукавом, я на секунду увидел пятно.

Желтовато-коричневое. Въевшееся в кожу, не смытое до конца, с размытыми краями.

Йод. След от йодного раствора, того самого, каким обрабатывают руки и кожу при экстренной, поспешной стерилизации, когда нет времени на всю процедуру и мажут наскоро, широко и второпях.

Пятно держалось на коже день или два, видно, что свежее. Осталось оно не на пальцах или ладони, где хирург касается инструмента, а выше, на запястье и предплечье, там, куда йод попадает, когда обрабатывают руки до локтя перед тем, как обработать что-то стерильное. Или когда работают в спешке, забрызгав рукав.

Элиот поставил пепельницу, манжета вернулась на место, скрыв пятно.

— Что-то не так, инспектор? — спросил он любезно. Улыбка не дрогнула, но взгляд на долю секунды стал внимательнее.

— Нет, — сказал я, опуская взгляд к бланку. — Пепельница красивая. Мрамор?

— Оникс, — сказал он. — Подарок благодарной пациентки.

— У вас, я смотрю, все от благодарных пациенток, — заметил я. — И пепельница, и аппараты.

Пауза. Короткая, почти незаметная.

— Аппараты? — переспросил Элиот, все так же любезно.

— Оборудование. — Я улыбнулся, не поднимая головы от бумаги. — Дорогая клиника, роскошная техника. Люблю, знаете, когда у людей все по высшему разряду. — Я поставил галочку в бланке. — Ну, у вас и вправду все в порядке, доктор. Огнетушители на месте, выходы свободны. Все формальности выполнены. Загляну на неделе, оформлю до конца и больше вас не побеспокою.

— Всегда рад, — сказал Элиот, поднимаясь и снова протягивая руку. — Заходите. Двери «Аркадии» для властей всегда открыты.

Рукопожатие вышло таким же сухим и крепким, как в начале. Он проводил меня до дверей сам, любезно, до последнего шага.

Уже на крыльце, застегивая пальто на февральском ветру, я оглянулся на медную табличку и на темные окна третьего этажа.

Он что-то стерилизовал наспех. Совсем недавно. Я готов был поставить месячное жалованье, что делал он это вовсе не для подтяжки чьего-нибудь подбородка.

Остаток дня после «Аркадии» я потратил на то, из чего расследование и состоит на девять десятых, на скучную бумажную работу, о которой не пишут в газетах.

Вернувшись в отдел, я первым делом сел за телефон. Позвонил в столичную полицию к Кроули и попросил заключения по двум прежним жертвам, целиком, не выжимки.

Кроули поворчал, но обещал прислать курьером. Пока я ждал, взялся за то, что мог сделать сам, разложил на столе то немногое, что знал о трех девушках и стал искать паттерны, которые могли их связать.

Первая, январская жертва, продавщица из универмага на Ф-стрит. Вторая секретарша из страховой конторы.

Третья стенографистка с Капитолийского холма. Разные районы, занятия и круг общения.

На первый взгляд ничего общего, кроме возраста, всем от двадцати трех до двадцати шести и того, что все три были молоды, здоровы и хороши собой.

Я позвонил по местам их работы, представляясь то одним, то другим и вытягивал информацию