Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

— А если он будет не один?

— Тогда, детектив, — сказал я, садясь в машину, — вечер перестанет быть томным.

За остаток дня я собрал то, чего мне не хватало, но не для ареста доктора, а для ордера на обыск.

Кровь на перчатке из бака совпала по группе с кровью Кэтрин Дойл, как я и знал. Четвертая, резус отрицательный, реже одной на сотню.

Пустые ампулы из-под гепарина тоже из этого списка. Липовый акт на два списанных аппарата за подписью Элиота, без техэкспертизы и без следов утилизации. Заключение Сеймура про обескровливание и гепарин в тканях.

По отдельности все это косвенные улики. Вместе, на одном столе перед судьей, основание для ордера.

Ордер на обыск клиники «Аркадия» я получил к семи вечера, у дежурного федерального судьи, вместе с санкцией на доступ в ночное время. С ним же право доступа в помещение.

Никаких черных ходов и перелезаний через ограду. Управляющий зданием, поднятый с ужина и напуганный федеральной бумагой, сам отпер нам замки и отдал ключи, после чего его вежливо попросили ехать домой и молчать до утра.

Мы подошли к «Аркадии» вскоре после закрытия, когда последняя машина с холеной пассажиркой отъехала от крыльца, погас свет в приемной и заперли парадный вход. Кроули со своими людьми занял позицию снаружи, незаметно перекрыв выходы.

Я вошел внутрь один. Тактика держалась на простом расчете.

Элиот не знал про ордер и о том, что я уже в здании. Он думал, что клиника пуста и заперта. Чтобы не избавиться от лишних свидетелей, доктор даже отпустил охрану.

До утра сюда никто не сунется, так что у него впереди целая ночь, чтобы обделать свои делишки. Спуститься и вылить смертельную, как я ему внушил, кровь Кэтрин Дойл, прежде чем та убьет клиента и приведет следствие прямо к нему.

Мне оставалось только найти подпольный блок и ждать там, в темноте, пока он придет сам.

Клиника ночью была совсем другой, не сияющей витриной, а гулкой пустой коробкой. Ковры глушили шаг, в темноте фосфоресцировали таблички «выход», пахло парфюмом, эфиром и остывшим воском.

Я спустился вниз с фонарем, прикрытым ладонью, по этажам, ища не то, что выставлено напоказ, а то, что прячут.

Подпольный блок выдал себя не дверью, а воздухом. На нижнем этаже, за прачечной, в стене, обшитой теми же дубовыми панелями, что и коридор, тянуло холодом и слабым химическим духом, тем же, что стоял вокруг тела в Рок-Крик.

Я прошел вдоль стены, простукивая ее, вскоре нашел стык. Панель слегка ходила. За ней обнаружилась обитая, звуконепроницаемая дверь и лестница вниз, в подвал, которого не было ни на одном плане здания.

Внизу оказалась операционная. Настоящая, стерильная и дорогая.

Кафель по стенам, бестеневая лампа над столом, стойки для капельниц. У дальней стены два немецких аппарата на колесных станинах, с маркировкой «Б. Браун».

Те самые, списанные три месяца назад как «поврежденные при транспортировке» и с тех пор не существующие по бумагам. Трубки, стеклянные емкости, стойка с гнездами под флаконы. А в углу, встроенный в стену и замаскированный под шкаф холодильник с тяжелой дверью.

Я осмотрел все быстро, ничего не трогая, отснял на пленку, где мог. Потом выключил фонарь, отошел в дальний угол за аппаратной стойкой, где тень гуще и спрятался в темноте.

Ждать пришлось долго. Наверху скрипела остывающая клиника, где-то капала вода. Я слышал собственное дыхание и тихий гул холодильника у стены.

Заполночь наверху хлопнула дверь. Потом послышались шаги на лестнице, уверенные, тот, кто их производил, хорошо знал дорогу.

Панель сдвинулась. Вспыхнул свет, не бестеневая лампа, а тусклое боковое дежурное освещение.

По лестнице спустился Элиот.

Без халата, в темном пальто поверх сорочки, с той же холеной собранностью, только теперь в движениях сквозила спешка. Он прошел прямо к встроенному холодильнику, не оглядываясь, отпер тяжелую дверь.

Изнутри пыхнуло холодным паром. Он наклонился, порылся на полке и достал стеклянный флакон. Большой, с малиновым раствором, темным под тусклой лампой.

Секунду он держал его в руке, глядя на этикетку. Потом шагнул к раковине у стены и отвернул кран.

— Не стоит, доктор, — сказал я из темноты.

Он замер с флаконом над раковиной.

Я вышел из-за стойки на свет, держа руку возле кобуры.

— Кровь Кэтрин Дойл ничем не заражена, — сказал я. — Она чиста. Я вам солгал, от первого слова до последнего. Нет никакой сенсибилизации, банды и заболеваний. Есть только вы, этот подвал и флакон в вашей руке. — Я шагнул ближе. — А вот это уже вовсе не ложь. Поставьте его на стол. Только осторожно.

Элиот не двигался. Лицо у него сделалось очень спокойным, слишком уж хладнокровным, видно, что человек просчитывает варианты действий.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделали, — сказал он тихо, не опуская флакон. — Вы понимаете, что я мог бы вылить кровь в эту раковину и спас этим многих людей от очень неприятных вопросов. Людей, чьи имена вам, агент, лучше бы не знать никогда.

— Имена меня как раз интересуют, — сказал я. — Но сперва флакон. Повторяю, на стол.

Он посмотрел на меня, потом на раковину и на дверь наверху лестницы.

Вместо того чтобы поставить флакон, отвел руку назад и размахнулся.

Глава 11

Один номер

Элиот отвел руку с флаконом назад, хотел размахнуться или прижать к себе, к груди, обхватив стекло обеими ладонями, словно ребенок не желающий расстаться с любимой игрушкой. Шагнул назад, к раковине, спиной, не сводя с меня глаз.

— Не подходите, — сказал он тихо. — Одно движение и я разобью его о край. И тогда у вас не останется ничего, агент. Мокрое пятно на кафеле и слово федерала против слова врача. Суд посмеется над вами.

— Может, и посмеется, — сказал я, не двигаясь. — Только вы забыли одну мелочь, доктор. Разбить флакон вы можете. А отмыть от крови этот подвал уже нет. — Я повел взглядом по стене, не поворачивая головы. — Два аппарата «Б. Браун» с серийными номерами, которые вы три месяца назад якобы списали как разбитые. Холодильник, которого нет ни на одном плане здания. Ваш журнал вон он, на полке, ваш почерк. Гепарин в тканях убитой. Ваша подпись на липовом акте. Флакон приятное дополнение, доктор, но и без него на вас хватит материала, чтобы посадить вас надолго за решетку.

Элиот стоял, прижимая флакон к груди, я видел, как быстро он просчитывает ходы, но не находит выхода. Уверенность, с какой он вошел, вытекала из него