Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

Я перечитал строчку дважды.

Эта должность и обстоятельства цеплялись за что-то в памяти. А, точно.

За документы, которые я сфотографировал в кабинете Форреста еще осенью, в том, прежнем деле. Тогда среди бумаг мелькнула переписка, где фигурировал человек с той же должностью при советнике президента, я тогда не придал этому значения, потому что искал другое. Но фамилия осела в памяти.

Я не стал доставать блокнот при служителе. Просто запомнил и, когда тот вернулся с нужной папкой, попросил заодно снять мне копию с газетной заметки, сказал, что для другого дела. Он снял, не спрашивая.

Внутренние материалы Бюро, уходящие в Белый дом через помощника советника. Слушания по Грею в конце месяца. И та же фамилия в бумагах убитого впоследствии Форреста.

Я сложил копию вчетверо и убрал во внутренний карман, к блокноту. За Гейлом стоял Холт. За Холтом была контора, чьи нити вели и к складу на Анакостии и к деньгам из Майами.

А теперь еще и тонкая ниточка тянулась туда, куда я и вовсе не собирался лезть, в самую сердцевину уотергейтского клубка, за которым следила вся страна.

В архив Бюро я пошел на следующий день. Под предлогом сверки по одному старому, давно закрытому делу, к которому у меня был законный доступ.

Мне нужно было поднять те осенние материалы, сверить фамилию помощника, убедиться, что память меня не подвела.

В коридоре пятого этажа, у запертой комнаты с картотекой по особым делам, я столкнулся с Финчем.

Гордон Финч, заместитель главы контрразведки. Пятьдесят семь лет, серый костюм, серебряные волосы зачесаны назад, лицо гладкое и спокойное, как у человека, которого ничем не удивишь.

Я видел его на снимке, сделанном мною через лобовое стекло у Космос клуба, в компании Холта. Он меня, надо полагать, видел чаще.

— Митчелл. — Он остановился, будто рад встрече. — А я слышал, вас теперь на медицинское дело отправили. Та бедолага в Рок-Крик. Скверная история, хорошо, что вы справились с ней с обычным блеском.

— Я старался, — согласился я.

— Как продвигается ваше возвращение?

— Все хорошо. — Я держал в руке требование на архивную папку, повернув его надписью к себе. — Расследования быстро не идут.

— Верно, — кивнул Финч. Он смотрел на меня приветливо, хотя от этой приветливости веяло холодом. — Знаете, что я замечал за годы службы, Митчелл? Иные агенты застревают в прошлом. Тянутся к старым делам, к тому, что уже закрыто и подшито. — Он чуть склонил голову. — Это редко доводит до добра. Старые дела на то и закрыты, чтобы их не тревожили просто так.

— Я по текущему делу, — сказал я хладнокровно. — Сверка по одному висяку. Рутина.

— Разумеется. — Он улыбнулся уголками губ. — Рутина. — Помолчал секунду. — В Бюро сейчас и без старых висяков неспокойно, вы же понимаете. Слушания на носу, все на ушах, смотрят, кто куда ходит и что поднимает из архива. Не лучшее время ворошить пыль, Митчелл. Наверху нервничают. А когда наверху нервничают, вниз летит всякое.

Он смотрел мне в глаза, спокойно и прямо, в словах его не было ни угрозы, ни нажима. Одна только доброжелательная забота, за которой ясно читалось.

Я помню, кто ты и как глубоко ты однажды копнул. Но сейчас не время сводить счеты.

— Учту, — сказал я.

— Это хорошо. — Финч похлопал меня по плечу, по здоровому, будто знал, какое ранено. — Берегите себя. Такая у нас работа, понимаете?

Он пошел дальше по коридору, ровной неторопливой походкой, ни разу не обернувшись. Я постоял, глядя ему вслед, потом повернулся к служителю архива и подал требование на папку.

Служитель выдал ее под роспись. Я просидел час за столом в углу, под лампой в жестяном колпаке, делая вид, что сверяю какие-то давние показания.

На самом деле я искал среди осенних материалов ту переписку из кабинета Форреста, копию, снятую еще тогда, когда Форрест был жив, а я вел совсем другое дело.

Нашел. Фамилия помощника советника, что мелькнула в газетной заметке про Грея, стояла и здесь, в переписке полугодовой давности. Та же должность, тот же человек.

Остаток дня ушел на бумажную рутину, которая заодно служила мне прикрытием. Я дописал и сдал Бетти остатки отчета по делу Элиота, ответил на два запроса окружной прокуратуры, отсидел получасовое совещание, где Моррис нудно жаловался на сокращение командировочных и подписал полдюжины бумаг, ни одна из которых не стоила чернил.

Обычный день агента, каких сотни. Никто, глядя на меня, не сказал бы, что в голове у меня крутятся мысли о Гейле, Холте, складе на Анакостии и фамилии помощника советника президента.

К пяти отдел начал пустеть. О'Коннор ушел первым, за ним потянулись остальные. Я задержался, разбирая на столе бумаги, пока не остался почти один, а потом надел пальто, спустился и вышел на улицу.

Февральский вечер стоял сырой и холодный, с низким небом и мокрым снегом, что таял, едва коснувшись асфальта. Я не пошел к своей машине сразу.

Прошел два квартала пешком, до аптеки на углу М-стрит, где под козырьком, в стороне от витрины, стоял телефонный автомат. Из офиса такие звонки я больше не делал, наука, обошедшаяся мне слишком дорого.

Порывшись в кармане, я набрал горсть мелочи, зашел в будку, притворил за собой складную дверцу и набрал номер. Междугородный, до Нью-Йорка.

Дэнни Рурк снял трубку на третьем гудке.

После той истории в холмах Озарка, когда его ночные снимки перестрелки обошли первые полосы всей страны, Рурк не задержался в своей провинциальной газетенке. Его переманили в Нью-Йорк, в «Таймс».

Теперь он писал уже не про окружные ярмарки и выставки тыкв, а про большую политику. Как всякий, кто раз хлебнул настоящей сенсации, он теперь ходил вечно голодный до новостей.

По голосу я сразу услышал, что он рад мне.

— Митчелл. — В трубке щелкнуло, автомат проглотил монету. — Тот самый Митчелл, которому я обязан переездом в город, где за квартиру дерут как за небольшой самолет. Зачем вы звоните?

— Есть вопрос, только между нами

— У тебя других не бывает. — Он хмыкнул. — Валяй.

— Слушания по Грею, конец месяца, — сказал я. — Ходят разговоры, что во время уотергейтского дела Бюро сливало внутренние материалы в Белый дом. Через помощника советника президента. Что твои коллеги про это знают?

Пауза на том конце вышла долгой, не растерянная, а осторожная, из тех, когда человек прикидывает, сколько можно сказать по незащищенной линии.

— По телефону, Митчелл? — проговорил он наконец, понизив голос. — Ты стал слишком неосторожен на старости лет.

— Я в