Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер

уже более уверенно. Когда я оказался у вазы с лотосами, Нанг-Тахиан невесомо покачнулась, меня тоже повело в сторону, но все выглядело так, будто я сам решил ступить чуть левее.

Я накрыл уши ладонями: «Нет, я не вынесу этого звука во второй раз!»

Щелк. Щелк. Щелк. Я повторно переживал все несчастья. Только теперь – наблюдая со стороны.

Нанг-Тахиан. Все эти годы она была рядом. Моя незримая тень. Проклятие за проступок отца, в котором он не был виновен.

Поговаривают, что дети расплачиваются за грехи родителей. Иногда даже далеких предков. Я всегда считал, что это блеф, красочное выражение, не несущее в себе ничего реалистичного. Как же сильно я ошибался…

– Нам пора возвращаться, – сказала Нанг-Тахиан, и я ощутил боль в солнечном сплетении.

Я снова оказался в зале. Мои ноги и руки плавно двигались. Пока душа блуждала в иных мирах, тело продолжало танцевать в реальном.

Зазвучали последние аккорды, а после все резко смолкло. Я слышал только свое сбивчивое дыхание. Зрители тоже молчали. Но недолго – буквально несколько секунд. Стоило мне согнуться в поклоне, как концертный зал ожил – его заполнили сокрушительные овации. Никогда не слышал, чтобы так аплодировали танцорам. Даже первоклассным.

За кулисами стояла тренер. Повернувшись к ней, я улыбнулся. Она же зажимала рот ладонями и тихо плакала, глядя на меня так, будто во время танца я сменил личину. Хотя, может, так оно и было.

Нанг-Тахиан. Я почувствовал ее присутствие, как только зашел в гримерку. В нос ударил запах сырой земли.

– Покажись.

Она сидела в самом дальнем углу у зеркала, в котором не отражалась, и, без сомнения, ждала меня. В парке я совершил большую ошибку, призвав ее. Пока она была бесплотной, не могла причинить мне боли. У нее получалось только насылать несчастья. Сейчас же оковы спали. А если точнее, я собственноручно уничтожил их.

– Это конец? – только и спросил я.

– Нет, лишь начало.

Перед моими глазами застыло разъяренное, но при этом довольное лицо Нанг-Тахиан. Глаза больше не были холодны. В них плескалось что-то другое. Идея.

Щелчок. Нанг-Тахиан поглотила меня, лишив разом всех воспоминаний.

– Ниран, это было потрясающе! В какой-то момент мне даже показалось, что ты вошел в транс!

В гримерку ворвалась маленькая, коротко стриженная женщина, глаза которой были красными от слез.

– Ниран? Ты тут?

Ей никто не ответил. В помещении царила тишина. Ее нарушали лишь звуки национальной музыки, доносившейся из зала.

– Куда он ушел, там все собрались на закрытие фестиваля… – задумчиво протянула женщина и еще раз осмотрелась. – Ой, а это что такое? Какой малыш. Ты как тут оказался?

На гримерном столике сидел птенец индокитайской сизоворонки. Женщина хотела взять его в руки, но тот неожиданно вспорхнул, что-то прощебетал и вылетел в открытую дверь.

Когда на высохшем тахиане в окрестностях Мьянмы поселилась сизоворонка, это событие тайцы восприняли как настоящее чудо. После того как много лет назад священное дерево погибло из-за браконьеров, птицы старались держаться от него подальше. И вот одна из них вдруг решила сделать тахиан своим домом, тем самым даруя миру надежду на исцеление.

– Хороший знак! Все беды и неудачи навсегда в прошлом, – поговаривали местные и несли к дереву подношения.

Море волнуется раз

Анна Кавалли

I

Семь – несчастливое число. Арина поняла это еще в детстве. С ее седьмого дня рождения и начались все проблемы.

Сначала Арина случайно устроила бурю в доме. Небольшую, не чета морским, но достаточно сильную, чтобы побить все тарелки с чашками и получить подзатыльник от матери. Потом случился ребенок. Конечно, не у Арины и не сам по себе, но именно случился, как шторм или смерть.

Как-то вечером мать пришла с потекшей тушью и стертой помадой, села на продавленный диван у телевизора и долго вглядывалась в черную пустоту тихого дома. А потом спросила у Арины:

– Хочешь братика или сестричку?

– Никого не хочу, – ответила Арина.

Мать выругалась и ушла, хлопнув дверью. Арина села на коврик для ног и принялась ждать. Упорно, тупо, по-собачьи.

Мать всегда возвращалась. Рано или поздно.

Днем дед с бабушкой забрали Арину к себе, в дом на Облачке – так называли переулок, где они жили. Мать заболела, осталась у друзей, объяснили они, хочет подлечиться.

– А братик или сестричка дело теперь решенное, – добавил дед. – Мамка-то твоя беременна.

От кого? Арина так и не узнала. Может, и матери это было неизвестно. В то время она «искала себя». У этих поисков был неприятный запах, кислый, похмельно-папиросный. Запах незнакомых мужчин, незнакомых домов, незнакомой жизни.

После того как стало известно про ребенка, Арина каждую ночь вставала на колени, прямо на холодный пол, вглядывалась в акриловую грусть глаз Николая Чудотворца и просила:

– Не надо братика или сестричку. Не надо братика или сестричку. Не надо, не надо, не надо!

Икона оставалась тиха и темна, за окном шипело Белое море – смеялось, видно, над глупыми просьбами, – но Арина не сдавалась. Раз за разом настойчиво повторяла молитву. Пыталась перевесить звуком своего голоса тяжесть чужого молчания.

А потом появилась Софа. Она родилась быстро и легко, в тихий безветренный день, и дед сразу запричитал, что таким, как сестра Арины, безветренникам, по жизни непросто.

– Коли тишь да гладь в день рождения – ни ветра, ни сквозняка, – быть человеку мягким да слабым, что песок под ногами, беззащитным, – сказал он, а потом улыбнулся. – Ты-то другое дело, Тучка.

Другое, точно другое. Много ли в Онеге девочек, способных обращаться грозовой бурей, стоит им выйти из себя? Много ли семей, где такое в порядке вещей?

Мать первые дни не подходила к сестре. Молока у нее все равно не было, так что с Софой сидели дед с бабушкой. Пеленали, пели, разговаривали.

Арина заставила себя посмотреть на сестру только на третий день. Подошла к кроватке, досчитала до трех, взглянула на Софу, тепло и сладко пахнущую козьим молоком, и пропала.

А лучше сказать – утонула. Утонула в странном, щемящем, пугающе сильном чувстве, неистовом и прекрасном, как юго-западный ветер шелонник, веселый предвестник шторма. В том, что принято, наверное, называть любовью.

С того дня Арина сама занималась сестрой. Кормила, одевала, мыла, качала, просто была рядом. Раз Софа безветренница, Арине стоит стать бурей