Охотник на маньяков. Том 1 - Петр Алмазный

— Завидую я тебе, Ваня, — тихо сказал он, разглядывая дно своей стопки. — Творческий человек, свобода… А я что? Сижу в своей консерватории, не работа, а тоска зелёная. Тоже ведь мог бы, наверное, что-нибудь такое… высокое…

Я посмотрел на него, скрывая удивление. Консерватория? И чем для него музыка не творчество? Или он там служит на административной должности? Этот момент остался для меня непонятным.

Тем временем мясо на углях начало сердито шкварчать. Боря тут же сорвался с места, схватил стеклянную бутылку из-под газировки и принялся энергично сбрызгивать угли. Поднялся густой белый пар, дымком и жареным мясом запахло сильнее.

— Рано переворачиваешь! — авторитетно заявил Эдик, подавшись вперёд. — Мясо должно «запечататься» с одной стороны.

— Да иди ты в свою консерваторию! — отмахнулся Боря. — Если его не крутить, оно с одной стороны обуглится, а с другой останется сырым. Понял, балда? Шашлык — это тебе не картошка в «мундире», тут чувствовать надо!

Виктор иронично наблюдал за их спором, А я просто наслаждался моментом. И вместе с тем ловил себя на том, что расслабляться нельзя. И тем более мне нельзя было напиваться. Нужно сохранять ясную голову, а то, неровен час — ляпну что-нибудь из будущего, а как потом выкручиваться, спьяну и не соображу.

Боря, управившись с огнём, вернулся за стол и принялся рассказывать новые случаи со своей работы. Его громовой голос и весёлые байки вызывали неизменный одобрительный хохот. Даже Эдик то и дело терял свой снисходительный вид и украдкой прыскал в кулак. Если послушать Толстого, то выходило, что у них на хладокомбинате что ни кладовщик, то Аркадий Райкин. А грузчики, особенно когда дело касалось дефицитных товаров, сплошные Амаяки Акопяны.

Я сидел, слушал их смех и чувствовал, как внутри разливается тихая, непривычная радость. Здесь, под старым орехом, мир казался простым, понятным и удивительно добрым. На мгновение я даже забыл, что я не просто газетный фотограф в компании старых друзей. А человек из далёкого будущего.

* * *

Вечерняя прохлада принесла с собой не только запах ночных цветов, но и тучи прожорливых комаров. Одним зудением над головами дело не ограничилось, насекомые принялись кусаться. Дым им, кажется, совсем не мешал.

Виктор, махнув рукой на костёр, скомандовал:

— Всё, в дом. А то нас самих на шашлык пустят.

Мы забрали тарелки, стопки и остатки сока, а Боря подхватил шампура. Все переместились в гостиную.

Внутри дом Старого выглядел основательно. В углу гордо высился цветной телевизор «Рубин», прикрытый кружевной салфеткой. На тумбе темнел лакированным боком проигрыватель. На стенах висели картины — небольшие пейзажи, написанные маслом. В них чувствовалась рука любителя, но очень старательного и одарённого.

— Жена рисует? — спросил я, разглядывая вид на Медведь-гору.

— Ага, — Виктор кивнул, расставляя стопки. — У неё к этому делу душа лежит. Это, может, и не Левитан, но вроде ничего, мне нравится.

Остальные расселись на диване, Виктор сходил за стулом. А я приметил на полке тяжёлый альбом в бархатном переплёте.

— Можно взглянуть?

— Смотри, конечно, — разрешил хозяин. — Но там школьные в основном, у тебя у самого такие есть.

— Ничего, посмотрю, — сказал я. — Давненько уже не заглядывал.

Я листал страницы альбома, всматриваясь в юные, совсем детские лица моих сегодняшних сотрапезников. Вот Боря — уже тогда широкий, с вихром на макушке. Вот Виктор — серьёзный, безбородый. Худой и смешной Эдик. А вот и сам Нещадов… Я вглядывался в черты «своего» лица, пытаясь угадать в них того человека, которым он был до моего прихода.

В руках у Бори тем временем снова появилась бутылка.

— Ну, мужики, — пробасил он, — между первой и восьмой перерывчик небольшой.

Разливал он с ювелирной точностью.

— А ты чего это филонишь? — заметил он мою почти полную стопку, когда все выпили.

— Да на работу же завтра, не хочу там дышать перегаром. И так некоторые косо смотрят из-за моих поездок.

— Что, опять этот твой, как там его?.. Парамон?

— Пахом, — поправил я.

Толстый нахмурился, и его кулачищи непроизвольно сжались.

— Слышь, Ваня, давай я с ним поговорю? Просто повстречаю в тёмном переулке, вежливо так объясню, что творческого человека обижать не надо. У меня аргументы доходчивые.

Мы все невольно улыбнулись. Уж если Боря возьмётся вежливо объяснять, оппоненту точно потребуется визит к Виктору в больничное отделение.

— Да уж, Боря если поговорит — потом три недели гипс носить будешь, — хмыкнул захмелевший Эдик, потирая свой «панцирь». — Вот если б ты оказался рядом тогда, в Старом городе…

Он тут же осекся и прикусил язык, сделав вид, что его крайне заинтересовала картина на стене. Но Боря, несмотря на свой хмель, что-то в его непонятных словах уловил.

— Погоди-ка… В каком таком Старом городе? Ты о чём это?

— Да то я так, — попытался Эдик отмахнуться.

— Не, не! — Боря отмахнуться не дал и вцепился в эту фразу мёртвой хваткой. — Ты же говорил, на волейболе руку сломал? На пляже, с девочками?

Эдик попытался выкрутиться, забормотал о том, что его неправильно поняли. Но по его бегающим глазам всё стало ясно. Вернее — стало ясно, что ничего не понятно. Боря медленно поднялся со стула, и его лицо начало наливаться недоброй краснотой.

— Так ты, значит, брехал нам всё это время? — голос Толстого стал опасно низким. — Про волейбол этот свой выдумал, чтобы мы за тебя не вписались? Тебя, значит, в подворотне кто-то как пацана отоварил, а ты сидишь тут, французского графа из себя корчишь?

Боря шагнул к Эдику, едва не опрокинув стол. Больше всего его возмущало не само враньё, а то, что какие-то подонки безнаказанно побили его друга. Для него это было личным оскорблением.

— Ты понимаешь, что они теперь там ходят и ржут⁈ — Боря уже кричал, нависая над Мыльным. — И думают, что нас, нашу вот эту компанию, можно запросто трамбовать! Герои, мля!

Глаза его выпучились, ноздри раздувались.

— А я ещё подумал: как-то ты странно навернулся, что и на морде следы остались! Почему ты не сказал? Мы бы их прямо тогда в асфальт закатали!

Бледный Эдик вжался в кресло. Даже Виктору, который попытался встать между ними, с трудом удавалось сдерживать разъярённого Толстого.

— Боря, сядь на место! — прикрикнул Старый, но Боря его словно не слышал, буравя Эдика яростным взглядом.

Вечер, так хорошо начинавшийся, в мгновение ока переставал быть тихим и уютным.

Взгляд Эдика метался по комнате. Бедняга искал, куда ему улизнуть, но Толстый перекрыл собой все выходы. На лице Мыльного проступала обречённость. Виктор пытался оттащить одичавшего Бориса, но силы были явно не