Абиссинец 1889. Том 5 - Сергей Насоновский

— Я же говорил, не отпустят тебя духи так просто.

— Именно так, — согласился Илька.

— Тихо! — вмешался Балохин. — Сейчас духи у меня получат все указания по уходу.

Он сунул мне в руки пузырек лекарства, сверток чистой корпии и сложенный лист.

— Здесь все написал для его деда. Рану промывать чистой кипяченой водой, повязку менять каждый день, руки перед тем мыть. Никакой ханшины. Никакой охоты. Никакой верховой езды. Никаких тяжелых работ.

— Я и так…

— Молчать, Морозов. Я тебя еще на месяц оставить могу.

Илька сразу угомонился.

— Если появится жар, боль усилится, начнется кашель с кровью или одышка, немедля везете обратно, — продолжил доктор. — Понятно?

— Понятно, Алексей Юрьевич.

— И передайте своему шаману: лечить по-своему я ему не запрещаю, но в рану неизвестные настойки лить не надо. Столько сил я положил, скажите, чтобы не угробил мне его.

Илька улыбнулся.

— Дед все равно сделает, как считает нужным.

— Тогда хотя бы письмо ему отдай. Может, прочтет кто.

Мы помогли Ильке надеть теплую одежду, вывели во двор и уложили в розвальни. Он ворчал, что мог бы сидеть и на облучке, но Балохин вышел на крыльцо и пригрозил вернуть его в лазарет. Пришлось побратиму лечь на сено.

Мы укрыли его тулупом и попоной. В лазарете нам выдали нагретые кирпичи в мешках. Их положили к ногам Ильки, укрыв хорошенько.

— Словно старика немощного везете, — проворчал побратим.

— Спи давай, старик, — сказал Семен. — До гасяна путь неблизкий.

Моренченко тронул вожжи, и розвальни покатили по снегу.

Первое время Илька прислушивался к нашим разговорам. Потом закрыл глаза и уснул.

Семен теперь сидел рядом с Моренченко на облучке.

— Помниться мне, Саня, на масленичных боях у нас один мордоворот меня в сугроб швырнул? — сказал Семен, разглядывая затылок Моренченко. — Смотрю теперь на тебя и думаю: не ты ли это был?

— Это где?

— На сборах возле Усть-Лабинской. Стенка на стенку тогда сошлись.

— Погоди. Там еще один рыжий черт мне ногу подставил, и я в корыто с водой рухнул.

Семен повернулся ко мне.

— Слыхал, Андрюха? Признается!

Моренченко натянул вожжи, обходя занесенную колею.

— Так это ты был, чтоб тебя?

— Я, а ты, значит, тот самый медведь?

— Так ты мне тогда сапог порвал.

— А ты меня в сугроб по пояс воткнул.

Они замолчали, припоминая подробности.

— Зато старика мы вдвоем из свалки вынесли, — сказал Моренченко уже спокойнее. — Помнишь? Ему плохо стало, а молодняк вокруг продолжал толкаться.

— Помню. Я его за руки тащил.

— А я за ноги.

— Вот как оно и бывает, — протянул Рыжий.

Проснувшийся Илька приоткрыл глаза.

— И кто победил тогда?

— Я, — одновременно ответили оба.

Мы с Илькой рассмеялись.

Через некоторое время Моренченко заговорил серьезнее:

— Семен. Про Нюрку хотел...

Рыжий тоже перестал улыбаться.

— Чего про нее?

— Она уж сама решит, кто ей люб. Из-за девки промеж своих резаться не стану.

— И я не стану. Только ежели выберет меня, морду не криви.

— А коли меня выберет?

— Тогда, глядишь, к Сайне пойду.

— Значит, она у тебя в запасе? — нахмурился Моренченко.

— Шуткую. Сайна хорошая девка, да с ней тоже непросто. Мы с ней и поговорить-то толком ни разу не успели. У них свои правила.

Сашка протянул ему руку.

— Значит, уговор: никаких драк и подначек?

Семен крепко пожал ее.

— Уговор, Саня!

Гасян встретил нас собачьим лаем. Илька приподнялся, окликнул собак по-гольдски, и те сразу угомонились.

На шум из де вышли люди: мужчины, женщины, ребятишки.

Пасса появился одним из первых. Старик подошел к саням, положил ладонь внуку на лоб, затем на грудь и что-то тихо сказал.

Мы помогли Ильке выбраться из розвальней и довели его до теплого де.

Анинэ держалась чуть поодаль. При людях она лишь поклонилась Ильке и спросила о здоровье. Потом, когда остальные занялись поклажей, подошла к лежанке и осторожно взяла его за руку.

Побратим посмотрел на нее и улыбнулся.

Долго разглядывать их я не стал. Вышел наружу и сразу понял, что гасян окончательно перешел на зимний уклад.

У прорубей мужчины проверяли подледные сети. Свежую рыбу складывали прямо на снегу длинными рядами, и мороз быстро ее прихватывал.

Возле такто стояли собачьи нарты с широкими полозьями. Ребятишки на краю поляны учились ходить на охотничьих лыжах, падали в снег и поднимались с хохотом. Над гасяном низко стелился дым.

— А где полосатый? — спросил Семен, озираясь.

Будто услышав его, из-за дальнего амбара вышел Анда.

Тигр вырос еще сильнее. Высокий в плечах, тяжелый, широколапый. Полосатая туша двигалась мягко, почти неслышно.

Он узнал меня сразу. Подошел, втянул носом воздух и обнюхал новый полушубок. Потом ткнулся головой мне в живот так, что я сделал шаг назад.

— Здорово, Анда, — сказал я, почесывая его за ухом.

Анда глухо уркнул, потерся боком о мои ноги и направился к Семену.

Рыжий сразу придержал руками подаренную Сайной папаху.

— Ты даже не думай, полосатый. Второй такой тебе не достанется.

Анда потянулся мордой к меху и прихватил край папахи зубами. Рыжий едва успел снять ее и прижать к груди.

Моренченко оторопело смотрел на здоровенного зверя.

— Так вот кто твою прежнюю папаху пожрал?

Моренченко придержал свою папаху и отступил за сани.

Анда фыркнул, словно разочаровался, и вернулся ко мне.

Перед отъездом Пасса собрал нас в своем де. Ильку перенесли туда на лежанке и укрыли шкурой. Я достал записку Балохина и прочел вслух все, что доктор велел передать. Пасса выслушал до конца, не перебивая.

Потом шаман бросил в огонь веточку можжевельника. По де поплыл терпкий дым. Пасса окурил внука, что-то тихо напевая и постукивая пальцами по небольшому бубну. Затем поднял руки к огню, поблагодарил духов тайги и воды и поочередно коснулся наших с Семеном плеч.

Моренченко настороженно наблюдал со стороны.

— Духи вернули Иллариону дыхание, — сказал Пасса. — Но вернули вашими руками. Потому долг его жизни теперь и перед вами.

— Нет меж нами долгов, дедушка, — ответил я. — Илька наш брат.

Пасса кивнул.

Он долго смотрел в огонь, потом произнес:

— Зимой по белым дорогам идет не только зверь. По ним идут люди, богатство и беда.

Мне сразу вспомнился встречный