Корни Империи - Илья Коралин

Александр Павлович взлетел по лестнице, на последнем пролёте вспомнил, что собирается явиться к коллежскому советнику, а не тушить пожар, и сбавил шаг.

Поправил воротник, посмотрел на манжеты и ладони. Размазанная по коже копоть придавала визиту оттенок производственного совещания.

Он потёр руки одна о другую. Стало хуже.

— Прекрасно, — пробормотал Бекетов. — Теперь ещё и равномерно.

Дверь открыл молодой слуга, взглядом прошёлся по его волосам, манжетам и серому пятну на щеке. Лицо осталось образцово спокойным. Хорошая прислуга в Петербурге видела вещи и похуже учёного после плавки.

— Вам кого-с?

— Петра Алексеевича Кавелина. Он дома?

— Никак нет-с.

Бекетов ещё улыбался, поэтому ответ дошёл до него с некоторым запозданием.

— То есть как?

— Не возвращались ещё.

— Совсем?

Слуга моргнул и посмотрел на Александра Павловича с лёгким недоумением.

— С утра-с.

Вопрос действительно вышел глупым. Кавелин либо дома, либо отсутствует; промежуточные состояния человеческого тела к делу отношения не имеют.

— А где он?

Бекетов мысленно выругал себя за очередной глупый вопрос.

— Не могу знать-с. Пётр Алексеевич утром изволили уехать по службе. Передать что-нибудь?

Бекетов коснулся груди, там, где лежала завёрнутая в ткань сердцевина.

— Скажите, что приходил Александр Павлович Бекетов. Пётр Алексеевич поймёт.

— Слушаюсь.

— И что дело…

Он осёкся.

— Просто скажите, что я приходил.

Слуга кивнул.

Выйдя на улицу, Бекетов наконец почувствовал, насколько устал. Ноги налились тяжестью, во рту пересохло. Он остановился под аркой и достал часы: было без четверти девять. Нелепо получилось: тащил образец через два квартала, примчался к человеку домой, а теперь понесёт обратно, причём после всех разговоров Кавелина о том, что рабочим образцам полагается находиться в лаборатории.

Уже под аркой Бекетов снова коснулся свёртка и понял, что холод не ослабел. Напротив, теперь он чувствовался даже через приоткрытую ткань.

— Ещё холоднее… — произнёс Александр Павлович.

Сердцевина, разумеется, объясняться отказалась. Со двора донёсся смешок. Бекетов поднял голову и увидел служанку у сарая. Та улыбалась, глядя в его сторону. Он сделал вид, что разговаривал вовсе не с куском металла, а вспоминал важный научный спор, и вышел на улицу. Обратно Бекетов решил идти коротким путём через хозяйственный проезд между двумя дворами.

* * *

За спиной послышались быстрые шаги. Бекетов начал оборачиваться, но не успел. Что-то тяжёлое ударило его в затылок, и мостовая резко оказалась перед самым лицом.

Где-то рядом с равными промежутками капала вода. Каждый звук отдавался в висках тупой болью. Пахло сырой соломой, лошадиным навозом и пылью.

Бекетов открыл глаза. Перед лицом лежала грязная доска, чуть дальше полз муравей, таща белую крошку втрое крупнее собственной головы. Бекетов некоторое время следил за ним, прежде чем попытался поднять голову. Но стоило приподняться, как желудок сразу сжался и к горлу подкатила тошнота. Он переждал приступ, снова опустив голову на камень.

Бекетов осторожно провёл рукой по затылку: волосы слиплись, пальцы стали тёмными от крови.

— Замечательно… — слабым голосом пробормотал Бекетов.

Он перевернулся на спину и полежал, пока небо между стеной и забором перестало качаться. Когда Бекетов осторожно сел, в голове зашумело сильнее.

Сколько он пролежал? Он нащупал часы. Серебряная крышка была поцарапана, но механизм шёл; стрелки показывали двадцать минут десятого. Выходило, что без сознания он пробыл не больше получаса. Только тогда он заметил ещё одну странность, до которой боль в голове не позволяла добраться раньше. Ему больше не было холодно под левым ребром.

Бекетов медленно сунул руку во внутренний карман, пальцы прошли до самого шва. Он проверил ещё раз, уже торопливее, расстегнул сюртук, ощупал подкладку — пусто.

Бекетов опустился на колени и начал искать. Перебрал грязную солому, ощупал щели между камнями, заглянул под доски и дважды вернулся к месту, где очнулся. Перед глазами всё расплывалось, но он продолжал искать, пока не пришлось признать очевидное: сердцевины здесь не было.

Бекетов наконец сел, привалившись спиной к забору. Кошелёк по-прежнему оттягивал боковой карман. Серебряные часы остались при нём, только левый внутренний карман был растянут. Край подкладки вывернулся наружу, на ткани осталась грязная полоса.

Бекетов вытер ладонь о штанину и поморщился: кровь с затылка уже стекала за воротник, тёплая и липкая, резко напоминая о холоде, который ещё недавно лежал у груди. Обычный грабитель забрал бы часы и кошелёк. Здесь не тронули ни то, ни другое, зато исчез свёрток. Значит, сердцевина не выпала при падении. Её искали. Кто мог знать, что он понёс образец из лаборатории?

Состав сороковой Анна записала. Результаты испытания тоже. Но о холоде она не знала, а полное описание образца они закончить не успели. Теперь сердцевина исчезла, и новое наблюдение оставалось только в его памяти. В лаборатории были бумага и чернила. Нужно добраться и записать хотя бы это, пока он ещё помнил.

Бекетов попытался встать, ухватился за забор и несколько секунд простоял, прижавшись плечом к доскам. Потом заставил ноги двигаться. Держась то за стену, то за забор, выбрался из проезда и пошёл вдоль домов. Прохожие смотрели на него, один пожилой господин даже остановился, явно собираясь спросить, требуется ли помощь, но Бекетов прошёл мимо, глядя строго перед собой и концентрируясь на том, чтобы не споткнуться и не распластаться на земле.

У служебных ворот Горного корпуса стояла тяжёлая подвода с ящиками. Возница ругался, требуя открыть вторую створку; Семён Матвеевич распоряжался разгрузкой, повернувшись к улице спиной. Стоило сторожу увидеть кровь, и его немедленно отправили бы к лекарю. Бекетову же прежде всего нужно было записать то, что произошло с образцом.

Не доходя до ворот, он свернул в узкий проход вдоль музейного крыла. В его конце находилась низкая дверь, через которую к нижним печам заносили уголь и материалы. Ключ от неё Кавелин получил у смотрителя ещё зимой, когда плавки всё чаще стали затягиваться до вечера. Он дважды промахнулся ключом мимо скважины, на третий раз замок поддался.

За дверью было темно и прохладно. Бекетов прислонился лбом к каменной стене; прохлада немного уняла боль, и он смог идти дальше.

До лаборатории оставалось пройти нижним коридором и спуститься на один пролёт. Когда Александр Павлович наконец добрался до неё, он вошёл и притворил за собой дверь. В лаборатории пахло остывшей печью и химическими солями. Он добрался до стула и сел.

Нужно было записать всё, что он ещё помнил. Бекетов подтянул к себе первый попавшийся лист и взял перо. Рука дрожала так сильно, что кончик