Корни Империи - Илья Коралин

— Что это у вас?

— Журнал, — ответил тот. — Для ознакомления и проверки.

— Рабочий журнал лаборатории выносится только по письменному предписанию господина директора, — сухо произнёс Кавелин. — У вас такое имеется, Иван Платонович? Покажите, что именно вы намерены унести.

Обручев положил книгу на стол, обложкой вверх. Кавелин скользнул взглядом по журналу, потом посмотрел на Анну, та упорно разглядывала трещины в полу.

— Вижу, — сказал он, коснувшись пальцами переплёта. — Казённый интерес у вас вполне удовлетворён. Здесь всё, что вам необходимо.

Он повернулся к Обручеву, тот выдержал взгляд Кавелина и деловито произнёс:

— Вы, Пётр Алексеевич, считаете, что надзор департамента избыточен?

— Я считаю, — медленно произнёс Кавелин, — что, если бы Его Величество хотел поставить ваше имя в этом деле выше моего, он подписал бы бумагу на ваше имя. А теперь прошу перенести дальнейшие проявления служебного усердия в дневные часы. Ночные визиты в лабораторию могут быть поняты двусмысленно.

Обручев скривил губы.

— Как вам будет угодно, Пётр Алексеевич! Ведомости жду к понедельнику!

Он взял «Расход материалов», направился к выходу. Дверь за ним закрылась и в подвале сразу стало легче дышать.

Кавелин подошёл к столу, взял настоящий журнал опытов — Анна уже достала его из-под стола и положила на место.

— Хорошо играете, Анна Сергеевна, — сказал он негромко. — В следующий раз не рискуйте так открыто. Некоторые господа обижаются, когда понимают, что им подсунули не то.

— Я ему ничего не подсунула, — невинно ответила Анна. — Я дала то, что ему действительно нужно. Цифры. Всё остальное, я так думаю, только навредит.

Кавелин посмотрел на неё, потом на Бекетова.

— Привыкайте. Чем дальше зайдёт это дело, тем больше Обручевых будет ходить вокруг.

Он закрыл журнал.

— А пока у нас с вами один общий враг. И это не Иван Платонович. Это время.

* * *

Прошла неделя. Бекетов работал без передышки, но без новых руд упёрся в тупик. Оставшиеся четыре пробы он берёг, перечитывал журналы и до рассвета пересчитывал пропорции. Тридцать седьмая плавка продолжала звенеть в памяти.

Утром, когда он чистил печь от шлака, дверь подвала скрипнула. Вошёл служитель Корпуса, а следом двое рабочих внесли небольшой дорожный ящик.

— Александр Павлович? Уральская партия пришла. И записка от Петра Алексеевича, велено передать вам лично.

Бекетов вытер руки и сломал печать. Знакомый мелкий почерк Кавелина с наклоном вправо занимал всего несколько строк:

«Александр Павлович, с новой партией прибыли железистые кварцы, тяжёлые шлихи из золотопромывочных проб, заводские шлаки и несколько малых проб, обозначенных в описи. Прошу всё проверить в обычном порядке и результаты занести в журнал. Кавелин П. А.»

Бекетов посмотрел на ящик. Обычный, дощатый, с железными скобами и сургучной печатью на крышке. Внутри, переложенные соломой, лежали мешочки с порошками, завёрнутые в промасленную бумагу куски руды и отдельно, в свинцовой оболочке, — крохотный кусочек тёмно-серого металла с тусклым блеском. На бирке значилось: «В-1. Четыре доли».

Анна подошла, заглянула через плечо.

— Наконец-то, — сказала она. — До этого у нас были только петербургские запасы — купорос да поташ из аптеки. А это — Урал!

Бекетов, не реагируя на слова Левшиной, взял кусочек В-1 и поднёс к свету. «Невзрачная дрянь!» — мелькнуло у него в голове.

И происхождение в описи значилось неясно: «особый минералогический образец, академическая коллекция».

— Что ещё за академическая коллекция? — буркнул он себе под нос.

Анна тоже рассматривала камень, но иначе — взглядом художника, который видит детали, недоступные другим.

* * *

Четыре дня после уральской поставки Бекетов провёл в подвале, не поднимаясь наверх. Спал на лавке у печи, просыпался от холода, когда угли прогорали, и тут же шёл к тиглям. Анна приходила к семи утра и заставала его уже за работой — с красными глазами, обожжёнными пальцами и сосредоточенностью, которая отличала его от всех прочих исследователей корпуса: другие работали для отчёта, Бекетов работал так, словно металл задолжал ему лично.

Тридцать восьмая плавка — с новой рудой, без В-1. Корка формировалась быстрее, но осыпалась так же. Тридцать девятая — с добавлением уральского шлиха. Звон стал чуть глуше, сердцевина чуть плотнее. Почти ничего, но «почти ничего» в лаборатории Бекетова считалось достижением.

На сороковую плавку он решился вечером четвёртого дня. Анна сидела у стола, журнал был раскрыт, перо готово. От лампы шёл запах горячего масла.

Бекетов насыпал в тигель чугунную крупку, добавил растёртый железистый кварц, поташ и немного толчёного древесного угля. В-1 он отвесил отдельно — две доли золотника — и только после этого высыпал в смесь.

— Сороковая проба. Основа — чугунная крупка. Железистый кварц из уральской партии — две части. Поташ — одна. Толчёный уголь — малая доля. Добавка В-1 — две доли золотника. Жар жёлто-белый. Меха — полным ходом.

Печь загудела. Бекетов стоял у заслонки, положив ладонь на железо, и слушал. Внутри что-то менялось, хотя он пока не мог определить, что именно. Газы выходили ровнее, без привычного шипения, которое обычно предшествовало трещинам. Тигель молчал.

Бекетов ждал, не отходя от печи. Через десять минут ничего не изменилось, через двадцать тоже; спустя полчаса он вынул тигель щипцами и поставил на кирпичную подставку.

Оставалось ждать. Поверхность медленно темнела, внутреннее свечение уходило от краёв к середине, стекловидная оболочка становилась плотнее. Только когда масса окончательно схватилась, Бекетов осторожно опрокинул тигель над железной плитой. Образец вышел целиком. Он оказался чуть меньше его ладони, толстый, тяжёлый на вид, неровно округлый по форме дна тигля. Почти всю поверхность затянула плотная стекловидная оболочка. В свете лампы она блестела тёмным, почти мокрым блеском; там, где слой оказался тоньше, сквозь черноту проступал глухой зеленоватый отлив. Под коркой ещё жило слабое внутреннее свечение, уже угасавшее по краям.

Бекетов взял ручной кузнечный молот. Инструмент был тяжёлый, одноручный, с короткой потемневшей от работы рукоятью и прямоугольной железной головкой. Этим молотом он проверял образцы почти с самого начала опытов. Движение давно стало привычным: поднять до плеча, дать руке вес и опустить на середину пробы. Прежним сердцевинам обычно хватало одного такого знакомства. Он ударил.

Звук пришёл не сразу. Рука уже почувствовала отдачу, молот оторвался от поверхности, а под сводами подвала ещё стояла тишина. Потом возник звон: глубокий, чистый, запоздавший на какую-то долю секунды. Такой звук уже появлялся в тридцать третьей и тридцать седьмой плавках, только прежде быстро гас и сопровождал очередное разрушение. Теперь всё произошло иначе.

Стеклянная оболочка треснула. По тёмной блестящей поверхности разбежалась тонкая сеть, несколько острых хлопьев