Корни Империи - Илья Коралин

Канцелярия корпуса была сразу при входе: узкая комната, стол, три стула и шкаф с делами. За столом сидел дежурный офицер в синем мундире.

— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, Департамент горных и соляных дел, — представился Пётр, кладя на стол бумагу с подписью Гурина. — К начальнику корпуса являться не имею нужды. Мне нужен один из ваших младших исследователей.

Офицер бегло просмотрел бумагу, дёрнул бровью — печать департамента он знал.

— Про вас, сударь, сегодня уже говорили, — уважительно произнёс он. — Предупреждали: придёт человек из департамента с бумагой. Просили содействовать. Фамилия на записке есть?

— Бекетов, — сказал Кавелин. — Александр Павлович. Говорят, любит спорить с печами.

У дежурного чуть дёрнулся ус.

— Это к нам, — мрачно подтвердил он. — Спорить, значит? Вот как это теперь называют.

Он вытянул из ящика короткий бланк, быстро настрочил несколько строк, поставил подпись и печать.

— Вот вам, Пётр Алексеевич, разрешение на посещение лабораторий опытных плавок. Лаборатория Бекетова в дальнем крыле, третий коридор налево.

Он повернулся к двери:

— Кузьма!

В дверях тут же возник долговязый кадет.

— Отведёшь господина коллежского советника к Александру Павловичу.

— Может, Ваську послать?

— Ты поговори мне тут ещё! Захочешь после отбоя дрова к печам таскать — так и скажи, устрою!

Кузьма на секунду замер, взвешивая что-то внутри себя, потом выпрямился.

— Слушаюсь! — резко и чётко ответил он.

Кавелин взял бланк. Внизу размашисто значилось: «Для лаборатории младшего исследователя А. П. Бекетова».

Пока шли по длинному коридору, Кавелин прикидывал: и дежурный, и Кузьма отзывались о Бекетове одним и тем же тоном — не насмешкой и не завистью, а сдержанной, почти суеверной осторожностью, как о печи, к которой подходят, зная, что она может полыхнуть без предупреждения. Такую славу за один вечер не наживают.

Нужная дверь нашлась в дальнем крыле. На ней аккуратно вывели: «Лаборатория опытных плавок и химических исследований». Под надписью кто-то мелом добавил: «и прочих бедствий». Сверху наклеили лист бумаги, но мел всё равно проступал.

«Честные люди, — подумал Кавелин. — Предупреждают заранее».

Он потянулся к ручке. Та внезапно дёрнулась под пальцами. Дверь распахнулась, в коридор вылетел молодой человек с закопчённым лицом, захлопнул её пяткой и рявкнул:

— Ложись!

Молодой человек ударил его плечом в бок, сбил с ног и накрыл собой. Кавелин успел подумать лишь о том, что падать посреди казённого коридора в мундире особенно нелепо.

За дверью глухо рвануло, словно под полом лопнула огромная пружина. Створка дрогнула на петлях, из щели над косяком посыпалась известь.

— Вот те раз… — выдохнул голос над ухом. — Всё-таки «чуть-чуть» оказалось чуть больше, чем надо.

Тяжесть сползла. Звон в ушах отступал медленно, нехотя. Кавелин поднялся на локти и увидел своего спасителя.

Перед ним стоял молодой человек в мундире Горного корпуса, только теперь щедро украшенном подпалинами. Волосы торчали дыбом, брови были подпалены: он явно спорил с печью лицом к лицу и проиграл. На переносице тянулась тонкая красная полоска свежего ожога. На левой ладони, когда он протянул руку, обозначилась вторая полоса, старая, побелевшая, — эта лаборатория взрывалась явно не в первый и не в последний раз.

— Живы? — вполне деловым тоном спросил он и протянул руку.

Кавелин принял её, поднялся, отряхивая шинель.

— С какой стороны смотреть, — сухо заметил он, всё ещё плохо слыша собственный голос. — Вы всегда так встречаете посетителей?

— Саша! — раздалось из-за спины, и голос этот не сулил ничего хорошего. — Да пропади ты пропадом! Да чтоб у тебя в печи уши сгорели и брови!

— О, Кузьма! Ты чего пожаловал? С новостями или поручением? — совершенно серьёзно спросил спаситель Кавелина.

— Он сопроводил меня до вашей лаборатории, Александр Павлович, и сейчас удалится, — холодно и жёстко сказал Кавелин, не оборачиваясь. — Благодарю, кадет, вы свободны.

Тот посмотрел на Бекетова весьма недружелюбным взглядом, отряхнулся и пошёл назад, ощутимо припадая на правую ногу.

Дверь лаборатории теперь стояла приоткрытой, дым тянуло наружу. На пороге валялся обломок глиняного тигля.

По коридору уже неслись шаги и возмущённый голос:

— Что там у вас опять, Александр Павлович?! В прошлом месяце стекло в окнах полопалось, теперь что?!

— Ничего, Пётр Ильич, — не повышая голоса, отозвался молодой человек. — Газы потребовали больше места, чем им отвела печь. Печь возразила. Стержень цел, лаборатория тоже; пострадали одни мои брови.

Он наклонился, поднял с пола обгоревший металлический стержень, провёл по нему большим пальцем и чуть улыбнулся — задумчиво-радостно, как человек, только что получивший подтверждение навязчивой догадке.

— Это что было? — спросил Кавелин.

— Не совсем то, что я рассчитывал увидеть, — медленно произнёс молодой человек. — Но гораздо ближе к тому, что нужно. Я добавил к углю крупицу селитры и ещё одну вещь, которую, с вашего позволения, вслух в коридоре называть не стану. Смесь принялась за дело с большим усердием, чем я рассчитывал.

— Александр Павлович, — тяжело сказал Пётр Ильич, надзиратель Горного корпуса — я вас очень прошу: бумагу о своих опытных замыслах показывайте мне до, а не после! Сердце-то одно!

— Зато у империи будет чем его прикрыть, — пробормотал молодой человек, всё ещё изучая стержень. — Простите, Пётр Ильич, всё в пределах лаборатории. Стены стоят, воспитанники целы, начальство живо. Для науки — роскошь.

Он наконец оторвал взгляд от металла и повернулся к Кавелину.

— Простите, я не представился, — без капли сожаления или стыда произнёс учёный. — Младший исследователь Горного корпуса, Александр Павлович Бекетов. Если вы из пожарной команды — клянусь, ближайшие две недели ничего взрывать не буду. По крайней мере, намеренно!

— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, — спокойно ответил Пётр. — Департамент горных и соляных дел.

Надзиратель вытянулся, студенты за его спиной перестали шептаться.

— Вот видите, — добавил Бекетов, — один лопнувший тигель — и к нам уже пожаловало само горное ведомство. Опыт следует признать удачным. Прошу внутрь, пока сюда не сбежался весь корпус.

Пётр Алексеевич переступил порог. Внутри царил рабочий разгром. Вдоль стены тянулся ряд маленьких печей: муфельная для проб, рядом угольный горн с мехами. На чёрном железе лежали щипцы, тигельные подставки, пинцеты. На столе стояли фарфоровые тигли и пробирные чаши, угольный брусок с выемками и паяльная трубка для малых проб. По стенам тянулись полки со склянками под пробками и сургучом: селитра, поташ, купорос зелёный и синий, свинцовый глет. На другом столе разместились двучашечные весы и лоток с гирями.

У окна стоял вольтов столб: медные и цинковые кружки, переложенные смоченным в рассоле сукном, поднимались на деревянной подставке неровной колонной. От верхнего и нижнего дисков тянулись обмотанные шёлком проволоки к латунным зажимам.

На полу белела осыпавшаяся известь, но стены держались,