Корни Империи - Илья Коралин

Кавелин, сделав вид, что погружён в свои щи, слушал. Англичане, машины, рельсы… Студент, сам того не понимая, говорил о веке, где железо будет опережать не только ядро, но и саму лошадь.

«Железо умнее, чем его хозяева, — отметил он мысленно. — Хорошо бы, чтобы хозяевами были не одни англичане».

Ему принесли вторую кружку вина. Он не возражал. Голова оставалась ясной. Он и вправду расслабился, а шум вокруг уже не казался навязчивым и разделился на отдельные голоса.

Пётр Алексеевич уже почти решил, что на сегодня хватит: императорская мечта осталась мечтой, кабак дал ему только подтверждение старого знания — всё упирается в железо и глупость. И тут у соседнего стола прозвучало знакомое слово:

— …да говорю я тебе, с Горного корпуса он, не вру!

Кавелин чуть повернул голову. За столом сидели мастеровые. Рыжий, с ободранными костяшками, размахивал руками.

— Я тебе говорю, Тихон! — воскликнул рыжий. — У нас в Горном корпусе есть один такой, что, если бы ему печь личную дали, он бы до утра не вышел! Всё железо пытает! Не пьёт, не гуляет, ночует в подвале, как мышь, ей-богу!

— Да врёшь! — усмехнулся собеседник. — Не бывает таких!

— Бывает! — упёрся рыжий. — Бекетов фамилия! Александр Павлович. Мальчишка почти, а голову имеет. Когда ему новую руду дали, он неделю никого к тиглю не подпускал. Сам плавку вёл, сам клеймил. Начальство сначала ворчало, мол, что за самоуправство, а потом увидело, что его сплав искру держит, а наш обычный уже рассыпался, и поутихло.

Фамилия кольнула Петра Алексеевича. Кажется, он уже видел её в одном из множества отчётов, среди десятков строк.

— Чем уж он ваш этот Бекетов особенный? — лениво спросил третий, подливая себе. — И тебе-то что с того? Ревнуешь, небось?

— Я? Нет, — рыжий отмахнулся. — Особенный он тем, что ругается на железо, как генерал на солдат. Когда ствол где-нибудь треснет, он первым делом не на людей орёт, а на того, кто металл варил. Говорит: «Железо всё помнит. Оно тебе потом в самый нужный момент ответит». Мне лишь бы жалованье платили. Только вот гляжу я на него и думаю: либо в люди выбьется, либо в печи и пропадёт. У таких либо слава, либо беда.

Рыжий, заметив взгляд Петра Алексеевича, слегка стушевался:

— Чего, барин, подслушиваете?

— Здесь трудно не подслушать, — спокойно ответил Кавелин. — Доброе здоровье. Как вы говорили… Бекетов?

— Ну, — насторожился мастер. — А вам-то, барин, для чего?

Кавелин и сам толком не знал, для чего. Император хотел щит из металла, а он, Пётр Алексеевич, сидел сейчас в прокуренном трактире, слушал пьяного мастера и цеплялся за чужую фамилию, как за веточку на весеннем льду.

— Для отчётности. Если уж горные мастера хвалят кого-то в кабаке, может, стоит посмотреть, за что.

Мастер фыркнул, но оттаял:

— Да это вы верно подметили, барин. В ведомостях у нас все хорошие. А вот кто печень себе металлом сжёг, тех по кабакам искать надо, не иначе!

— Благодарю, господа! Приношу извинения, что помешал вашей беседе! — сказал Кавелин, всем видом показывая, что интерес к этим людям у него закончился.

Он доел щи, допил вино. Достал кошель, отсчитал монеты и положил на стол чуть больше, чем спрашивали. Выпрямился, словно снова надел парадный мундир, наклонился и поднял портфель.

На выходе хозяин, заметив монеты на столе, окликнул:

— Барин, ещё по одной не желаете?

— В другой раз, — ответил Пётр Алексеевич. — Служба.

Хозяин кивнул понимающе, махнул рукой.

— Хозяин! Ещё слово, — сказал Кавелин, задержавшись на пороге.

Тот обернулся, вытирая ладони о передник.

— Слушаю, барин. Передумали?

— Не совсем. — Кавелин развернулся от входа, подошёл, достал из кармана серебряную монету. — На улице мой извозчик ждёт. Дай ему миску горячих щей, хлеба толстый ломоть и кружку чаю. Чаю! — подчеркнул он. — Не вина! Он на вожжах, ему трезвым быть надо.

Хозяин улыбнулся, но без насмешки — скорее с уважением к такой постановке дела.

— Слушаюсь. Чай погорячее. — Он накрыл монету ладонью. — Мальчишку пошлю, всё вынесет, не сомневайтесь, барин!

Кавелин направился к выходу. Дверь распахнулась, впуская в зал мороз. Тепло, дым и шум остались за спиной.

Снаружи Фёдор сидел на перевёрнутом ведре под навесом, утянув ладони в тепло рукавов. Гнедая дремала рядом под попоной. Услышав шаги, Фёдор поднялся.

— Домой? — спросил он.

— Погоди, — сказал Кавелин, устраиваясь в санях. — Тебе сейчас щи вынесут и чай. Не геройствуй, съешь горячее, пока не застыло, потом тронемся.

— Благодарствую, Пётр Алексеевич!

Дверь кабака стукнула. Мальчишка в замызганном переднике осторожно вынес поднос: дымящуюся миску, хлеб и жестяную кружку.

— Вот, от барина.

Фёдор устроился на облучке и принялся за щи, торопливо дуя на ложку и заедая хлебом. Кавелин тем временем смотрел в темноту дороги. Когда миска опустела, Фёдор допил из кружки, вытер рот рукавицей и вернул поднос мальчишке.

— Ну что, Федя, домой. На Васильевский.

— Понято, Пётр Алексеевич! Сейчас домчимся.

Колокольчик под дугой звякнул, лошадь тронулась. Красный кабачок остался позади, светлым пятном в зимней темноте. В портфеле лежала бумага с императорской печатью. В голове оставалась одна фамилия. Бекетов.

Глава 3. Канцелярский лёд

«На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…»

А. С. Пушкин, «Медный всадник»

5 декабря 1812 года. До рассвета.

Пётр Алексеевич некоторое время лежал, глядя в потолок. В углу по белёной штукатурке тянулась тонкая трещина, оставшаяся ещё с прошлой зимы. Весной Кавелин вызывал мастера, выслушал цену и велел прийти через год. Трещина не росла, потолок держался, а деньгам находилось лучшее применение.

Со двора доносился скрежет железной лопаты. Дворник отдирал от крыльца намёрзший за ночь лёд, кашлял и негромко бранился себе под нос. Сам двор ещё лежал в темноте.

Вчерашний кабак должен был стать передышкой. Вышла выездная инспекция — без предписания, бумаг и свидетелей.

Пётр Алексеевич зевнул, сел и опустил ноги на холодный паркет. У умывального столика плеснул в медный таз воды из кувшина. Вода за ночь остыла так, что свело пальцы. Он умылся, вытер лицо жёстким полотенцем и окончательно проснулся.

Квартира на третьем этаже дома по 21-й линии была достаточно просторна: передняя, гостиная, столовая, небольшая приёмная и жилая комната в глубине, окнами во двор.

В гостиной и приёмной висели портреты предков, окна закрывали тяжёлые шёлковые портьеры. Там всё было устроено так, как полагалось человеку его положения. Когда гостей не ждали, двери держали закрытыми: незачем топить комнаты ради портретов.

Сам Кавелин почти всё время проводил в дальней комнате. Здесь он спал и работал.