Корни Империи - Илья Коралин

За открытыми дверями, в полутьме, дрожали десятки свечей. Фёдор снял рукавицу и перекрестился, удерживая вожжи одной рукой.

Кавелин смотрел на огни. В донесениях война измерялась полками, орудиями и вёрстами. Здесь — свечами. Одни ставили за упокой, другие — за возвращение, и многие ещё не знали, какую покупать.

Двери собора начали сводить. Фёдор натянул рукавицу и тронул вожжи.

Чем дальше они ехали, тем ниже становились дома. Камень уступал дереву, духи — дыму и кислой капусте. Редкие масляные фонари коптили за мутными стёклами. Ветер крутил в их слабом свете снег, и по деревянным стенам метались рваные тени.

Кавелин шевельнул озябшими пальцами под меховой полостью. Поручение уже превращалось в перечень: люди, печи, руда, уголь, тигли, подводы. Государь уложил дело в два слова — «новый сплав». В казённых бумагах за этими словами потянутся годы опытов, десятки имён и расходы, при виде которых у министра финансов задрожит перо.

— Говорят, наши за Неман пойдут! — крикнул Фёдор через плечо.

— Пойдут.

— Француз с нашей земли ушёл. А чего дальше-то?

— Сделать так, чтобы больше сюда ни француз, ни кто-либо другой не пришёл.

Некоторое время слышно было лишь, как шуршат полозья и позванивает колокольчик под дугой.

— А наши когда домой, Пётр Алексеевич?

Кавелин посмотрел на сутулую спину извозчика и промолчал.

Через несколько минут Фёдор запел — широко, без всякого предупреждения. Голос у него оказался сильный, с дорожной хрипотцой.

Вдоль по дороге в Петергоф,

Мелькают в ряд из-за ограды

Разнообразные фасады

И кровли мирные домов,

В тени таинственных садов.

Там есть трактир…, и он от века

Зовётся «Красным кабачком»

Фёдор тянул слова неторопливо, под мерный звон колокольчика. Последняя строка легла на снег вместе со звоном колокольчика. Кабачок возник в песне раньше, чем показался на дороге: тёплый, переживший столько зим, что нынешняя война едва ли могла его удивить.

В донесениях, прошедших через его руки за последние месяцы, железо ломалось удивительно аккуратно. Лопнувшая ось называлась дорожным происшествием. Треснувший ствол — непредвиденным повреждением. Люди, которых придавило или обожгло, уходили в приложение, где помещались имя, возраст и сумма семье. Бумага любила случайности: у случайности нет виноватого, ей нельзя урезать жалованье и велеть переделать плавку.

Щит надо будет ковать из того, что осталось после победы. Из уставших мастеровых, выработанных рудников, казённых печей и денег, уже обещанных армии.

У Нарвской заставы дорогу перегораживал шлагбаум. Две низкие караульни чернели по сторонам; часовой поднял фонарь, лениво осветил лицо Кавелина, гербовую пряжку портфеля и махнул рукой. Бревно поползло вверх.

За заставой ветер стал суше и злее. Редкие дома отступили от тракта. Колея тянулась между тёмными садами и полями, вспоротая полозьями сотен саней.

Фёдор нахлёстывал гнедую без усердия: лошадь сама знала дорогу. Впереди постепенно разгорелось жёлтое пятно. Из темноты выступил длинный деревянный дом, прижавшийся к Петергофскому тракту. Над крышей клубился дым. У крыльца стояли сани, лёгкие офицерские тройки и несколько тяжёлых купеческих возков. В окнах двигались люди; сквозь стены пробивались смех и гул множества голосов.

Фёдор остановил лошадь у коновязи.

— Долго ждать?

— Пока в кабачке не скажут чего-нибудь полезного.

— Тогда к утру, — вздохнул Фёдор.

Кавелин выбрался из саней. Сапог скользнул по насту, портфель качнулся в руке.

— Лошадь поставь под навес.

Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

* * *

Внутри сперва ничего не было видно. Тепло ударило в лицо. Запотевшие стёкла, тяжёлый табачный дым, жар от печи, запах жареного мяса, кислой капусты и дешёвого вина — всё это смешалось в один густой ком и спёрло дыхание. Шум стоял плотный: смех, ругань, хлопок ладони о стол и звон кружек.

Глаза привыкли, и зал медленно вынырнул из тумана. Тёмные, закопчённые стены. Толстые балки под потолком. Лавки вдоль стен, тяжёлые столы посреди. В печи вертелся поросёнок, жир шипел, капая в противень. Девка с кувшином сноровисто лавировала между столами; чья-то лапища пыталась ухватить её за талию, она отшивала одним локтем, не замедляя шага.

Кабак был забит под завязку: за ближайшим столом разместились солдаты в поношенных шинелях, у кого рукав перешит, у кого пуговицы разные, чуть дальше — мастеровые, с руками, почерневшими от копоти, у окна, поближе к свету, жались двое студентов и худой писарь, в углу кучковались купцы.

Кавелин постоял у двери, давая себе время. На него почти никто не смотрел: чиновник, да и бог с ним. Трактиру всё равно, кто пришёл, лишь бы платил, да драк не затевал.

Хозяин, широкий, лоснящийся, с носом, как спелая слива, сразу подкатился:

— Чего изволите, барин? Вина горячего, наливочки, горилки? Щи у нас отменные, кашка, поросёночек…

— Вина, — сказал Пётр Алексеевич. — Горячего и щей.

Хозяин часто закивал:

— Сейчас сделаем и в лучшем виде! Садитесь вон туда, к стеночке. И не продует, и видно всех.

Он показал на стол у стены. Место действительно было удобное: спиной к брёвнам, лицом ко всему залу. Кавелин сел, поставил портфель рядом так, чтобы чувствовать его сапогом, и позволил себе наконец опереться спиной о стену.

Вино принесли быстро: густое, терпкое, подогретое, с лёгким запахом корицы. Следом появились горячие щи и тяжёлый кусок чёрного хлеба. Пётр Алексеевич сделал первый глоток и почувствовал, как оттаивает лёд внутри, по телу проходит волна тепла, а тиски, сжавшие виски, медленно разжимаются.

«Сплав, что переживёт людей… Россия должна опередить время… Красиво, чёрт возьми! Но лишь на бумаге да в устах царя». Кавелин снова отпил вина.

Он с детства помнил сказки про алхимиков, что искали философский камень и в итоге находили только долги и насмешки. Приказ Александра остался аккуратным, государственным вариантом такой сказки.

«А если это вообще невозможно? — сухо подумал он. — Потом на кого смотреть будут? На того, кто подпись поставил и деньги выбил».

Он отломил кусок хлеба, макнул в щи и поднёс ко рту, не сводя взгляда с соседнего стола, где уже шёл спор. Пили быстро, говорили громко.

— Я тебе говорю, Семён! — Грузный артиллерист с перевязанной кистью махнул кружкой так, что вино чуть не пролилось. — Сам видел: у французов пушки хороши, не спорю, но как мороз навалился — стволы у них затрещали, как полено сырое. Наши тоже рвались, не без того, да только мы стояли, а они в итоге побежали!

— Стояли, стояли, — хрипло отозвался худой пехотинец с двумя Георгиями на груди. — Ты стоял за батареей, а я под Бородино в грязи лежал, когда земля ходуном ходила. Тут уж