Картина смерти - Татьяна Юрьевна Ван

Надменный голос заставил Женю съежиться. И это слово «Петербург» из уст тети Ларисы прозвучало так высокомерно, так неприятно, будто она, Женя, не имела права не только жить в этом городе, но и приезжать в него в качестве туриста.

– Нет, только на лето, – тихо ответила она.

– Мне Кристина рассказала, как тебя обманули с квартирой.

Женя поджала губы, но ничего не ответила, и тетя продолжила рассуждать. Она говорила так, будто из ее рта медленно текла густая патока. Только не сладкая и вкусная, а горькая и невыносимая.

– Евгения, надо головой думать. Ну как можно перевести такую сумму незнакомому человеку? Тут родне-то не переводишь, потому что знаешь – не вернут. А ты? Какой-то непонятной тетке из чужого города. Я вон Кристинку с детства научила обращаться с деньгами и не разбрасываться ими направо и налево. Разве твоя мамка не говорила тебе про мошенников?

Мамка.

Повисла неловкая пауза. Женя не хотела отвечать. Ей претил этот разговор, хотелось как можно быстрее забрать вещи и убежать. А тетка тем временем продолжала читать нотации, наслаждаясь реакцией Жени:

– Ах, ну да, твоя мамка слишком занята личной жизнью, на тебя и на Кирку у нее времени нет и никогда не было. Это мой брат хотел вас на ноги поднять. Не человек – ангел!

Женя продолжала молчать, вспоминая, как ее отец посвящал все свое время не ей и не сестре, а творчеству. Искусство было для него важнее детей. Он, как и мать, всегда пропадал на работе. И Киру он отвез в художественную школу только один раз – когда на улице разразилась гроза, а у той был назначен итоговый зачет, пропустить который означало то же самое, что забрать документы с курса живописи.

С Женей он тоже почти не проводил время – да и с какой стати делать исключение для второй дочери? Из-за того, что родители развелись очень рано, Женя даже не успела до конца осознать, что он – ее папа, а Дина – мама.

Да и что тут говорить. В трехлетнем возрасте Женя называла Киру «мамой». Потом всем пришлось ей несколько месяцев доказывать, что Кира – сестра, а не мама. Но иногда она все равно оговаривалась и обращалась к сестре как к человеку, который ее родил.

– Да, вы правы, – вдруг обретя уверенность, сказала Женя. Ей надоело слушать чепуху, поэтому она решила согласиться с тетей – лишь бы избавиться от ее общества. – Теперь можно я пройду за своими вещами? Мне нужно идти.

– Да проходи, пожалуйста, – фыркнула та, освобождая проход. – Кто тебя держит-то?

Когда Женя убирала пижаму в чемодан, услышала, как Лариса возмущенно прошипела:

– Невоспитанная! Как можно так разговаривать со взрослыми? Я к ней со всей душой, а она!..

Женя, проигнорировав тетю, продолжила собираться как ни в чем не бывало. А через несколько минут она уже прощалась с Кристиной на лестничной клетке в парадной.

– Женёк, прости маму, она сама не понимает, что говорит, – прошептала Кристина, прикрывая дверь в квартиру.

– Она все прекрасно понимает, – вздохнула Женя. – Поэтому спасибо тебе еще раз, что уговорила ее принять меня на ночь.

– Да не за что. Не чужие люди. Кстати, ты не пропадай, ладно? Можно как-нибудь встретиться: сходим в музей или еще куда. И тебе веселее будет, и мне. А то: дом-работа, работа-дом, дом-работа, работа-дом. Чувствую, как начинаю деградировать от этого.

– Хорошо. – Женя улыбнулась. – Ну все, мне пора. Пока!

– До встречи!

Часы показывали половину шестого – разговор с тетей Ларисой и сборы обошлись в драгоценные пятнадцать минут. Женя теперь бросилась к метро, ругая себя за смущение и страх, которые испытала при виде мамы Кристины. Хотя «бросилась» – не совсем то слово. Женя едва шла. Как и накануне, она тащила чемодан, рюкзак и картину, которые совсем не способствовали бегу.

Она села в вагон метро только без десяти шесть, понимая: если Полина решит провести ночь не дома, ей, в свою очередь, придется спать на лестнице.

«Благо, в парадной у двери есть коврик. Будет не так холодно».

Шутка не удалась. Женя прикрыла глаза, вставила наушники и включила музыку на полную громкость, чтобы заглушить нарастающую внутри тревогу. Но как бы чужие голоса ни кричали, это не успокаивало. По щеке скатилась слеза. Женя устала.

Впервые за все время путешествия в Питер было плевать, как кто на нее посмотрит. Она была так глубоко в себе, что вынырнуть наружу казалось фантастикой. Мир сузился до размера собственных проблем.

«Я еще никогда не была так одинока, как сейчас!»

Кто-то однажды сказал Жене (или, быть может, она это прочитала в одной из книг), что сильнее всего человек ощущает одиночество не в маленькой квартирке на окраине города, а на улицах мегаполиса, где у всех кто-то есть, а у тебя – никого. Ты один. Один гуляешь по многолюдным проспектам, один завтракаешь в кафе, один ходишь за покупками и один смотришь фильмы в кино. Один решаешь проблемы. В одиночку пытаешься выжить, хоть как-то просуществовать еще несколько часов, суток, лет. Пока остальные – с кем-то.

Женя ухмыльнулась собственным мыслям и снова закрыла глаза. Ей вдруг смертельно захотелось спать.

7

– Всем добрый вечер. – В художественный класс вошел юноша с вьющимися волосами, забранными в пучок на затылке. Он принес с собой холст на подрамнике, крепко перевязанный белой хлопковой тканью, которая кое-где была испачкана черной краской.

– Добрый вечер, Арсений Феликсович, – поздоровались ученики.

Они все уже сидели на своих местах. Одни точили карандаши, другие перебирали кисточки, третьи скроллили ленты в социальных сетях в ожидании урока.

– Вы снова сегодня заменяете Киру Алексеевну?

– Так точно. – Молодой человек улыбнулся и опустил перевязанный холст на пол, прислонив его к столу.

Поправив белую рубашку и джинсы, он сложил руки на груди и обвел глазами присутствующих, проверяя, все ли дошли до занятия.

– Марина заболела. Она не придет, – сказал один из учеников.

– Да, я вижу. Кстати, перейдем к насущному вопросу. Сколько раз я вас просил называть меня по имени? Никаких отчеств. Когда вы ко мне обращаетесь официально, я чувствую себя итальянским дедушкой на пенсии.

Молодой человек театрально нахмурился, но вызвал лишь улыбку у всех, кто сидел в классе.

– Да-да, Арсений, мы помним, что вы старше нас только на шесть лет и поэтому к вам не нужно обращаться официально, – сказал худощавый длинноволосый мальчик в прямоугольных очках и с пухлыми губами на узком лице.

Он был одним из лучших учеников. Всегда выполнял задания в срок, днями и ночами тренировался дома, а на классных занятиях задавал много вопросов, чтобы улучшить навыки в живописи. Ему пророчили судьбу великого художника, хотя он стремился к другому – хотел стать дизайнером одежды. Живопись