Другая жизнь Ромы Гончарова 4 - Поток Нейтрино

взял его за рукав, как он показывал. То есть я видел, что взял — мои пальцы сжались на ткани олимпийки. Потом опустил глаза, чтобы поставить ноги, и начал подшагивать. Тянул я старательно.

— Ром, — сказал Кантемир. — Ты за что держишься?

Я поднял глаза. Кулак у меня был сжат, поза правильная, ноги там, где надо. Только рукав Кантемира болтался свободно в полуметре от моей руки, а держался я за воздух.

— Ты сейчас бросил бы пустое место, — сказал Кантемир. — Красиво бросил бы, с подшагом. — И заржал, сволочь!

— Ну, хоть поза правильная, — сконфуженно пожал я плечами. Пожалуй, дурацкая была идея просить его сегодня, надо было хоть дождаться отката системы. И ведь отказаться уже нельзя: Кан не поймет.

— Поза правильная, тут ты молодчик. Но давай заново. И смотри на захват, а не под ноги. Ноги я тебе сам поправлю, — принялся он ставить меня по второму кругу.

Вот так, наверное, и чувствовал себя папа Карло, пытаясь оживить Буратино, потому что я сейчас был самым настоящим поленом, еще и бесчувственным.

— А как смотреть и на захват, и на ноги сразу? — пробурчал я, думая о том, что Кан даже не представляет, насколько велико сейчас для меня значение зрения. — У меня одна пара глаз.

— Никак. Держишь ты или нет, смотреть не надо, чувствуй руками.

Вот ей-богу, чуть не заржал! Мне-то было надо, еще как надо. Чувствовать я начну во вторник вечером, а до тех пор у меня вместо ладоней два сучка с листочками. Объяснять это Кантемиру я не стал, потому что врать было поздно, а правду сказать я не мог.

Второй раз я взял его за рукав и смотрел уже не на ноги, а на свой кулак. Кулак держал. Я потянул, подшагнул, и рукав никуда не делся.

— Есть, Ром, — почему-то похвалил Кантемир. — Вот так. Один раз ты это сделал. До среды отработай подшаг у стены, без меня: подойди к стене, шагни, как я показал, и вернись на место. И так сто раз. Захват без рукава не отработаешь, его будем делать вдвоем. А бросать научу на матах: у борцов в спорткомплексе есть зал, спрошу, когда там пусто.

Не, ну у стены мне сейчас в самый раз. Мы с ней просто идеальные спарринг-партнеры, оба ничего не чувствуем и нифига не умеем. Только у стены обидное преимущество: уронить меня у нее больше шансов, чем у меня — ее.

— Спасибо, Кан, — проворчал я, досадуя не на него, а на собственную тупость. Ну что мне стоило подождать два дня и не позориться⁈ — Сто раз так сто раз, до среды отшагаю.

— Пока не за что. — Он поднял со скамейки куртку. — И зачем это тебе? Матвей не к тебе полезет, а ко мне.

— Вот как раз для этого, — мрачно сказал я. — Если он начнет свару, я буду рядом. А держать тебя за руки, как в прошлый раз, мне надоело. Хочу уметь что-нибудь еще.

Кантемир только пожал плечами и улыбнулся. Чувствовалось, что ему и слегка неловко, и в то же время приятно, что есть на кого опереться — даже если это не стена, а полено, которое и само-то стоит не слишком твердо.

После душа и завтрака я, решив расставить между нами все точки на «е», пошел искать Феликса Корфа. Впрочем, прилагать к этому особых усилий не пришлось: он сидел на кухне с Йосей Лапидусом и делал то, что умеет лучше всего. Заливал и вешал лапшу на уши — я еще из коридора услышал его голос:

— … а Голицын лично нас с Костей потом до машины проводил, представляешь. Короче, вечер как вечер, только скучный. Ничего особенного. Гончаров там все девчонкам тарелки подавал, старался, но никому не был интересен.

Йося хихикнул. Ну да. Версия у Корфа была что надо: «Вы все дураки и не лечитесь! Одна я умная, в белом пальто стою красивая!».

— Здорово, Феликс, доброе утро, Иосиф, — сказал я с порога.

Йося подавился смехом, а Корф вспыхнул и приготовился отбиваться, но я просто сказал:

— Слушай, Феликс, мне с тобой поговорить надо. Наедине, без Йоси. Пять минут, не больше.

— О, староста. Мириться пришел? — Корф глянул на Йосю, и тот послушно хмыкнул. — Правильно делаешь, после вчерашнего. Но не сейчас, Гончаров. Я занят, сам видишь.

— Не мириться, Феликс. Я пришел попросить тебя перестать. Ты написал на Кана жалобу, цепляешь его при всех, меня вчера при Голицыне пытался поддеть. Хватит. Ты сам видел, чем это кончается, и я не хочу, чтобы дальше стало хуже. Ни тебе, ни нам.

— Перестать? — поднял брови Корф. — Это ты меня просишь? Ты вчера унижался перед Голицыным, а потом слова не сказал, молчал, как будто тебя это не касается, когда они меня из дома… — Он осекся. — Я оттуда сам ушел, скучно стало. Хочешь поговорить о том, кто кого задевает, созывай собрание, ты же староста. — Он встал и понес кружку к раковине. — А мне некогда, так что вали отсюда, мешаешь.

Йося, до того смотревший в свою кружку, поднял голову. Слово «выставили» Феликс не договорил, но оно и так повисло над кухней. Значит, Йосе он рассказывал про проводы до машины, а правду выболтал по запальчивости.

— Как знаешь, — пожал плечами я. — Но потом не плачь, что тебя не предупреждали.

Йося за спиной Корфа хихикнул еще раз, но уже без уверенности: кажется, он не понял, кто сейчас кого отшил.

* * *

В понедельник Глеб Оболенский поймал меня до первой пары у входа в буфет и усадил за ближний стол.

— Пиши, что будем просить у инженера, — сказал он, положив передо мной листок.

Подумав, я написал. Вопросов набралось пять, и три Глеб тут же вычеркнул.

— Про прогрев спросим, — сказал он, глядя на листок сквозь очки. — И что вообще можно трогать.

— Ладно, — согласился я. — Глеб, есть еще одно дело. В субботу у Голицыных я разговаривал с главой семейства. В общем, зовут меня к ним на испытательный участок при ремонтной базе, посмотреть, как принимают приборы после ремонта. День еще не назначен, сегодня после занятий позвоню и узнаю. Можно взять второго. Пойдешь?

Глеб оторвался