Другая жизнь Ромы Гончарова 4 - Поток Нейтрино

— Рад познакомиться, — холодновато сказал Георгий Илларионович, подавая ему руку. — Давно в Москве? — По лицу было видно, что подпивших юнцов в своей гостиной он не жаловал.

— Третий год, — ответил Феликс не сразу, будто вопрос долетел до него с запозданием. — И о ваших проектах, разумеется, слышал. У нас дома вашу фамилию все знают. — Он улыбнулся своей обаятельной улыбкой, с ямочкой, и посмотрел на меня. — А с Романом мы соседи по общежитию, живем на одном этаже. Я его, можно сказать, с первого дня опекаю. Он у нас уже выбился в старосты группы.

— Тесен мир, — сказал Голицын.

— Очень тесен. Я и рад за него, честное слово. Особенно после той истории. — Феликс вздохнул и покачал головой. — Хотя, наверное, зря я об этом здесь.

Вот оно что. Этот ход я знал: сказать, что зря заговорил, и подождать, пока спросят.

— О какой истории? — насторожился Георгий Илларионович.

— Да так… На дискотеке в общежитии была драка, сейчас на факультете разбираются. Сосед Романа набросился на человека при всех, испортил праздник, а Роман его защищал. Я доложил об этом как свидетель и попросил донести до руководства вуза. Просто подумал, Георгий Илларионович, раз вы с Романом о чем-то договариваетесь, лучше вам сразу знать, что он за человек.

Каждое слово по отдельности было почти правдой, а вместе выходила ложь. И вот теперь Корф ждал, что я брошусь оправдываться. Здесь, у стола с тарталетками, при Голицыне, Лизе и половине гостей. Ну уж нет, Феликс. На меня смотрели Нина, Лиза и ее отец, а я молчал и смотрел на Георгия Илларионовича. Пусть спрашивает, если ему интересно. А неинтересно, так и говорить не о чем.

Георгий Илларионович выдержал паузу и спросил у меня:

— Это так, Роман?

— В этой истории разбирается факультет, — сказал я. — Моя объяснительная у куратора. Здесь я об этом говорить смысла не вижу, не то место.

Голицын кивнул и отвечать не торопился.

— Значит, Феликс, вы доложили… — задумчиво сказал он наконец. — И попросили донести до руководства вуза… Хм… Сказал бы я, как такое называется, но не буду при дамах и дочери. Решения еще нет?

— Пока собирают объяснения, — проговорил Корф.

— Значит, пусть университет разберется. Я в чужие склоки не лезу. Роман, наша договоренность в силе. Когда факультет закончит разбирательства, сообщите мне, чем кончилось, каким бы ни был итог. Мне просто любопытно. — И повернулся к Феликсу. — А дисциплинарные дела на вечере у дочери мы обсуждать не будем.

Когда он развернулся, чтобы уйти, Феликс сделал к нему шаг, но его остановил Костя Вяземский и попробовал увести:

— Феликс, пойдем, там Катя тебя звала.

Трезвый Корф на этом бы и остановился, уйдя с Костей победителем — хотя бы в своих глазах. Ну а что, стуканул, репутацию мне подпортил, и услышал это не только старший Голицын, но и остальные гости. Но трезвым Корф сейчас не был. А потому даже не услышал и все смотрел на Георгия Илларионовича. Причем по лицу Феликса было видно, что такой ответ его не устроил.

— Ну уж нет, подождите, Георгий Илларионович!

— Что еще? — резко спросил тот, и в его голосе прозвучала сталь.

— Я к тому, что из-за славы рекордсмена такое дело готовы замять, — сказал Феликс громче, чем следовало. — Все знают, кто на самом деле этот Гончаров, и делают вид, что ничего не было. И вы сейчас тоже. Вы ведь его даже наверх к себе позвали, а других и не замечаете, пока они сами не подойдут.

Это было уже совсем глупо, в голосе его прозвенела обида глупого пацана. И, кажется, все в этом зале почувствовали неловкость.

Нина рядом со мной набрала воздуха, чтобы ответить, но я качнул головой: не надо, — и она промолчала. Отвечать тут было не мне и не ей, а Лизе, потому что дом-то ее.

— Феликс, достаточно, — сказала Лиза. Она не повысила голоса, но говорила так, что услышали все у стола. — Вас выслушали и попросили сменить тему. Теперь вы говорите, что мой отец что-то там заминает. Простите, вы бредите? Достаточно. С нас всех хватит.

— Феликс, пойдем выйдем на минуту, — уже куда более жестким тоном одернул его Костя и тронул за рукав. Но Корф впал в пьяный раж и берегов не видел.

— Не пойду, — отдернул он руку, и вино плеснуло из бокала на скатерть. — Меня затыкают за неприятную правду, так? Как только сказал что-то не про рекорды и не про песенки…

Шея у него была красная до самых ушей, как в начале вечера, когда Нина отказала ему в танце, только теперь еще и язык заплетался. Разговоры у стола смолкли. Боря Долгоруков с Катей обернулись, стоя у музыкального центра, Даня с Игнатом подняли головы от своей салфетки, на которой до того увлеченно что-то писали, не замечая происходящего.

— Феликс, — ледяным тоном отчеканила Лиза Голицына, — я прошу вас уйти. — Лицо у нее закаменело и снова сделалось взрослым и чопорным, как до нашего знакомства. А я отчетливо почувствовал, как неприятно и стыдно сейчас именно ей — потому что это ее гость позорил сейчас Лизу перед отцом.

— Я его провожу, — успокаивающе пообещал Вяземский и встал между Корфом и старшим Голицыным. — Лиза, можно попросить машину? — После чего повернулся к Корфу и договорил уже без всякой вежливости в голосе: — Больше я тебя никому не представлю. Нигде. Никогда. Пошли.

— Лиза права, — сказал Георгий Илларионович. — Спокойной ночи, Феликс.

Корф постоял еще мгновение, глядя на нас, потом поставил бокал мимо подноса, прямо на скатерть, развернулся и пошел к выходу. Костя двинулся за ним, и уже у дверей я услышал, как он просит человека с папкой, того, что встречал гостей по списку, подать машину. Смеяться никто не стал, и осуждать тоже, а Катя, не оборачиваясь, поставила следующий диск.

— Это из-за него у тебя объяснение у куратора? — спросила Нина.

— Из-за него. Он накатал жалобу из-за той дискотечной истории с Каном и Матвеем, другом Феликса, а объясняться пришлось мне.

— Про объяснение ты