Другая жизнь Ромы Гончарова 4 - Поток Нейтрино

— Все! — объявила Катя. — От ваших приборов и насосов у меня разболелась голова. Лечиться будем музыкой!

Потом были танцы и разговоры у стола. Часа через полтора Катя выключила музыку: Мирон опять взял гитару, на этот раз проехав свой трудный переход без остановки, и ему захлопали громче, чем раньше.

— Покажи этот переход, — попросил я Мирона, когда аплодисменты стихли. — Просто интересно, как ты его берешь.

Мирон показал, переставляя пальцы, и протянул гитару мне:

— Попробуй сам, у тебя пальцы длиннее.

Я сел с ней на стул, поставил пальцы и посмотрел на них: на вид стояли, где надо. Тронул струны. Одна задребезжала, потому что я прижал ее слабо, а насколько, не почувствовал. Переставил безымянный чуть выше, глядя на него, потому что иначе не узнал бы, куда он встал. Тронул еще раз: чисто.

Писать я смогу, раз вижу, куда идет рука, это стало понятно еще в начале вечера. Выходит, и играть можно, если глядеть на каждый палец.

— Лида, — сказал я, не поднимая головы от грифа, — я, кажется, передумал. Насчет того, что только слушаю.

— Кать, ты слышала? — сказала Лида. — Рома передумал и готов спеть!

— Слышала! — радостно отозвалась Катя. — Наконец-то! Я с самого начала ждала, что он споет.

— Но только одну песню, — сказал я. — Если собьюсь, вы меня не видели и не слышали.

Все рассмеялись, а я нутром почувствовал, что в этот вечер просится одна определенная песня «Чижа». Сергей Николаевич Чиграков, которого здесь никто почему-то не слышал. Уж простите, Сергей Николаевич, сегодня я без спроса.

Петь над тарелками не хотелось, и я ушел с гитарой в соседнюю комнату, к роялю. Сопровождение взял самое простое, чтобы слышно было слова, а не гитару, и чтобы пальцы пореже переезжали с места на место. За мной потянулись из холла. Лида села на стул рядом со мной, Нина устроилась на подлокотнике кресла напротив.

— В каморке, что за актовым залом, — запел я спокойно, как рассказывают историю, — репетировал школьный ансамбль… вокально-инструментальный, под названием «Молодость»… Ударник, ритм, соло и бас… и, конечно, «Ионика»… Руководитель был учителем пения и умел играть на баяне…

Первый смешок я услышал там, где солистка Леночка оказалась влюблена в ударника. Выждал, чтобы дослушали, и продолжил: ударнику нравилась Оля с «Ионики», а Оле снился соло-гитарист, а иногда и учитель пения. Смеялись уже несколько человек, и я поймал глазами Нину. Она улыбалась, и от одного ее вида я чуть не сбился посреди строчки, но вовремя отвернулся к грифу.

Только ненадолго: на следующем переходе я опять поднял глаза на слушателей и указательный поставил не глядя, на лад ниже. Аккорд ушел вбок и загудел фальшиво, я похолодел: вот он, позор, и Корф где-то за спиной. Но пения не прекратил. Довел до конца строчку без гитары, одним голосом, поймал глазами пальцы, вернул их на место, и следующий аккорд лег чисто. Никто, по-моему, и не понял. Ну разве что Лида, но она, думается мне, стыдить и смеяться не станет — не тот человек.

Дальше пошло про самого учителя пения, и смеялись еще громче. Перед последним поворотом все притихли. А когда он пришел и выяснилось, что учителя пения держит в школе не жена, а директор, разом захохотали, и последние строчки я допевал под этот смех, стараясь не заржать самому.

— Еще! — крикнул кто-то из холла, едва я снял руку со струн. — Роман, еще раз, сначала!

— Браво! Бис!

Просьбу подхватили. Лида Вересова внимательно и без улыбки смотрела на меня как-то уж слишком задумчиво. Улыбнувшись, я тронул вступление и пошел по второму кругу.

На бис петь было легче: люди знали, что впереди, а я понимал, где смотреть на пальцы. И на втором куплете услышал рядом низкий голос. Лида подхватила окончание строчки, ту пару слов, что запомнила с первого раза, и замолчала. Потом поймала мелодию и повела ее уже без слов, вторым голосом, ниже моего, и у меня внутри что-то ухнуло.

Я чуть сбавил голос, оставляя ей место, и не поворачивал головы, чтобы не спугнуть. Песню я знал до последней ноты, но такой ее еще никогда не слышал. Последние строки Лида уже знала и пела вместе со мной в полный голос, причем в этот раз никто не смеялся. Все просто слушали.

Вечная молодость. Раньше я это название просто пел, не задумываясь, а тут, еще на первом круге, оно зацепило, и сейчас, заканчивая вдвоем с Лидой, стало понятно чем: это же про меня. В первой жизни я пел ее в семнадцать, и вот опять сижу с гитарой на коленях, и мне снова семнадцать, и вокруг люди, половину которых я утром еще не знал, и впереди целая жизнь.

К концу я заметил рядом с Лизой незнакомого мужчину лет под пятьдесят в темном джемпере без пиджака, который стоял в дверях и слушал.

Когда мы с Лидой допели, нам захлопали громче и дольше, чем Мирону, и Лида, дождавшись тишины, сказала:

— Хорошая песня, Роман.

Мне и этого хватило.

Я вернул гитару Мирону. В третий раз петь не стал: второй вышел лучше первого, и портить его не хотелось.

Катя, не дожидаясь просьб, поставила что-то медленное, и в холле опять пошли танцевать.

— Ром, Лиза зовет, я на минуту, — сказала Нина, вставая с подлокотника, и ушла в холл.

Рядом стояла Маша, и я не стал ничего придумывать.

— Маша, потанцуете со мной?

— Наконец-то, — сказала она и подала руку. — Я уже думала, придется брата подсылать.

Мы вышли на середину холла. Ее руку в своей я видел, а что держу ее за талию, знал только по тому, что она не отходит. Вблизи Маша оказалась еще красивее: синие глаза смотрели прямо на меня, светлая прядь у щеки качалась в такт, и пахло от нее чем-то легким, скорее шампунем, чем духами.

— Ну что, отстрелялись? — спросила она. — Легче стало?

— Ага. Намного.

— Заметно. А то вы так серьезно и сосредоточенно пели, словно о своей школе.

— Про мою и есть.

— Врете. У вас уши покраснели.

— Вру, — признался я. — На середине песни чуть не расхохотался, так что пришлось уткнуться в гриф