Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Обер-фельдфебель не делал выводов. Этим пусть занимаются в штабах. Его дело фиксировать. Однако даже ему было ясно, что огромный механизм на территории противника пришел в движение.

Смысл этого движения был в основном ясен. Русские были заняты сосредоточением своих войск вдоль западной границы, занимаясь подвозом техники, боеприпасов, личного состава и развертыванием.

Не похоже, чтобы шла подготовка к внезапному удару по соединениям вермахта. Для этого происходящее было слишком явным, слишком близким к границе. Они либо готовились к отражению удара, либо к нанесению своего собственного, опережающего.

«Рама», сделав последний разворот, легла на обратный курс, в сторону границы. Пленка в фотоаппаратах была почти полностью израсходована. Русская авиация традиционно не препятствовала попыткам немецкой авиаразведки собирать необходимые данные.

Эти кадры, увеличенные и разложенные на световых столах аналитиками Абвера и Генштаба через несколько часов, станут последним, вещественным подтверждением того, что время дипломатии и неопределенности кончилось.

Русские не сидят сложа руки. Они готовятся к войне. И их приготовления, запечатленные всевидящим глазом «Uhu», выглядели масштабными, спешными и предельно опасными для реализации плана «Барбаросса».

Они показывали, что внезапность, на которую так рассчитывали в Берлине, уже испарилась, как утренний туман под крылом разведчика, но Шульца смущало не это. Он не мог понять, почему часть эшелонов и автоколонн двигалась на восток?

Штаб КОВО, Киев. 15 июня 1941 года. Поздний вечер

Я сидел в кабинете, но не над картами, зная их уже наизусть. Передо мной лежали другие документы. Это были сводки, не имевшие прямого отношения к войскам, но от которых теперь зависело все.

Война — это ведь не только фронт. Это прежде всего тыл. И сейчас именно в тылу разворачивалась гигантская, невидимая, почти неслышная операция по спасению запада страны от опустошения.

Решено было провести эвакуацию, но не ту, паническую, под непрестанными бомбардировками и под угрозой прорывов вражеских танков, какую помнила история. Нет, вождь и правительство вняли моим предложениям провести опережающий вывоз всего и вся.

По железным дорогам, днем и ночью, под маркой «плановых перевозок» и «ротации оборудования», на запад и восток шли эшелоны. Вперемешку, чтобы немецкая разведка не могла бы понять в какую сторону движутся воинские составы, а в какую гражданские.

На приграничных предприятиях, по документам «для капитального ремонта» и «перепрофилирования», демонтировались станки и другое оборудование. Все это грузилось на платформы и отправлялось за Волгу, на Урал и в Сибирь.

На их местах оставались «обманки» — каркасы цехов, в которых кипела имитация работы, предназначенная для глаз немецких шпионов. С этой же целью на заводах и фабриках оставалась администрация и многие рабочие.

Ранний урожай с полей, садов и огородов Западной Украины, Западной Белоруссии и Молдавии убирали с невиданной скоростью. Молотилки гудели и днем, и при свете прожекторов ночью. Партия и комсомол обратились к городскому населению за помощью.

Зерно не свозили, как обычно, на элеваторы, а сразу грузили в вагоны и на грузовики, и увозили вглубь страны. Причем, нередко вместе с теми, кто убирал этот урожай. На элеваторах же, для видимости, готовили к «хранению» заранее заготовленную шелуху и солому.

Колхозные стада под предлогом «вспышки эпидемии сибирской язвы» перегоняли на восток, за Днепр. Чаще всего это делалось по ночам. Районы, через которые шли стада, очищались от посторонних при помощи стандартных карантинных мер.

Из музеев Львова, Киева, Одессы и других городов ночами, в строжайшей тайне, вывозились ящики с картинами, статуями, древними книгами, археологическими находками и церковными реликвиями.

Деньги из банковских хранилищ приграничных городов заменялись на пачки обрезков бумаги, а настоящие купюры и золотой запас уплывали на восток в инкассаторских вагонах под усиленной охраной войск НКВД.

Чтобы прикрыть этот грандиозный исход, вовсю работала машина дезинформации. Целые районы объявлялись карантинными зонами из-за «холеры». По периметру выставлялись заградительные посты с людьми в костюмах химзащиты.

Это отваживало любопытных, включая вражеских агентов, и объясняло отсутствие в окрестностях местных жителей, и общее напряжение. Газеты печатали призывы санэпидемстанций к населению строжайше соблюдать карантинные меры.

Помимо официальных сообщений, распускались слухи о масштабных военных учениях с привлечением населения, о съемке исторического фильма, о строительстве гидроэлектростанции всесоюзного значения, требующем отселения из «районов затопления».

Параллельно, в этих же «закрытых» и «эвакуируемых» районах, оставались специально отобранные, проверенные партийцы, чекисты и местные активисты. Под руководством сотрудников государственной безопасности из них формировались подпольные ячейки.

Их задачей было создать схроны с оружием, боеприпасами, медикаментами на специальных базах в лесах и заброшенных хуторах, стать костяком будущих партизанских отрядов, которые начнут свою войну в тылу врага в первый же день вторжения

Я читал эти сводки, и по спине бежал холодок от осознания грандиозного масштаба замысла. Вся страна, как единый организм, совершала титаническое, скоординированное движение. Такого еще не было в истории.

Мышцы, то есть армия и флот, напрягались у границ, а внутренние органы экономики, транспорта и людских ресурсов сжимались и отползали вглубь, под защиту костяка — Урала и Сибири. Мозг оставался в Кремле, в городе, который тоже тайно готовился к обороне.

Все это делалось на случай, если события начнут развиваться по худшему сценарию. Мы готовы были на время отдать врагу нашу землю, но при этом должны были сохранить душу и силу народа — его заводы, хлеб, память, людей.

Мы не просто готовились обороняться. Мы готовились пережить первый, сокрушительный удар и сохранить способность к ответу. Мы вывозили не машины, деньги и музейные ценности, по сути, мы вывозили будущее.

Я откинулся в кресле, закрыв глаза. За окном был тихий киевский вечер. Город жил обычной жизнью, не подозревая, что с его вокзалов и пакгаузов идет великое, скрытное перемещение материи и духа самой страны.

Мне, как командующему Киевским Особым военным округом, оставалось одно. Дать этим эшелонам время. Задержать врага на границе хотя бы на недели, на дни, на часы. Каждый лишний час пути для состава со станками — это шанс, что эти станки заработают за Волгой.

Каждый лишний день, гарантия того, что партизанские схроны будут заложены глубже и надежнее, а культурные и духовные сокровища, накопленные тяжким трудом народа за века существования, не пополнят личные коллекции нацистских бонз.

Я открыл глаза, взял карандаш и на чистом листе вывел одну единственную цифру — 7. Семь дней. Семь суток упорной обороны на границе, чтобы спасти то, что должно быть спасено. Большего, я знал, нам не дадут. Меньшее было бы катастрофой.

Именно на эти семь дней и был рассчитан весь мой план прикрытия. Все остальное