Многоликий странник - Кирилл Шатилов

Орелия встала. Как была, с прямой спиной, поднялась с лавки, вышла из-за стола и, не оглядываясь и не дожидаясь подругу, направилась к выходу. Анора бросилась перелезать через колени ничего не понимающего, но явно довольного Вила. Бириней будто встрепенулся после крепкого сна и, изловичвшись, поймал ее за руку.

– Скажи ей, что она может встретить меня в «Бехеме» до полудня почти всякий день.

– Сами ей и говорите, – отмахнулась Анора, замечая, как к их столу уже спешит грудастая служанка.

Орелию она догнала на крыльце. Девушка стояла, облокотилась на перила, и наблюдала за грозовыми тучами, обещавшими вот-вот пролиться холодным дождем.

– Он просил передать…

– Слушай, только не надо вот этого всего! – Орелия метнула на подругу взгляд, в котором та должна была, вероятно, увидеть праведный гнев и отвращение, однако не заметила ничего, кроме обиды и отчаяния. – И поклянись мне, поклянись прямо сейчас, что эта дурацкая история останется между нами. Мне очень жаль, что тебе пришлось в ней участвовать.

Как интересно, невольно подумала Анора, а ведь она, действительно, говорит его же словами! «Мне очень жаль». Говорила ли она так раньше? Вот ведь, никогда не обращала внимания…

– Ну конечно, я буду молчать, как рыба. Когда я кому рассказывала наши с тобой секреты?

– Это – не секрет. Это – тайна! Нет, даже хуже. Это гадость, о которой я больше не намерена даже вспоминать. Как думаешь, ливанет?

– А хоть бы и так! Рынок-то вот он, перед нами, в два счета успеем укрыться. Давай, как собирались. Не возвращаться же домой с пустыми руками.

То ли вторая за это утро нечаянная встреча затмила собой первую, то ли они слишком спешили, чтобы успеть до дождя, который и в самом деле пошел, правда, когда они уже уютно устроились в пустом доме Аноры и примеряли обновки, но только предупреждения сумасшедшей Закры были забыты, подарки к вечеру, нужные и ненужные, куплены, а Орелия настолько расхрабрилась, что не смогла пройти мимо восхитительных лотков со сладостями и теперь уплетала лесные орешки в твердом меду, критически разглядывая Анору, разгуливающую по избе в широкополой рыбацкой шляпе.

– Слушай, а как они ее все-таки делают?

– Ткут.

– Это я как-нибудь сама догадалась.

– На каркас натягивают, чтобы форму держала.

– Вшивают его что-ли?

– Ну да. Из побегов орешника гнут и сплетают.

– И что, вправду не промокает?

– Нет, конечно. А ты что, первый раз такую надеваешь? У меня была когда-то. Не слишком красиво, зато удобно.

Анора повертела шляпу в руках, бросила на сундук, где уже отдыхал ворох торопливо перемеренных вещей, и выжидательно посмотрела на подругу.

– Так и будешь стоять голая? – поинтересовалась та.

– А тебе завидно?

– Орешков оставить?

– А ты там что, уже все добила?

Анора бросилась спасать тающие в смеющемся рту Орелии гостинцы. Кто-то не удержал равновесия, и все закончилось хохотом и потасовкой на застеленном толстыми шкурами полу. Потом, лежа на боку и выискивая в меху чудом уцелевшие медовые шарики, Орелия сперва закатывала их в глубокий пупок Аноры и лишь затем выковыривала языком и губами. Анора вытянулась в струнку и с наслаждением извивалась бедрами.

– Перестань! Мне щекотно! Хватит!

– Тебе и должно быть щекотно.

– Правда, прекрати!

– Ты – моя любимая чашка!

– Хватит, говорю!

– Чашечка, молчи!

Анора вывернулась и легла к Орелии лицом. Той пришлось уткнуться носом в шкуру и наощупь искать последний орешек. Орешек пропал.

– Ты что не одеваешься?

– Тебя соблазнить хочу, разве непонятно?

Орелия погладила Анору по покрытой муражками ноге. Муражек заметно прибавилось. Вспомнила:

– Ты говорила, он что-то мне передавал…

– Тебя же эта гадость не интересовала.

– Анора!

– Давно бы так. А то все «забудь» да «забудь».

– Анора!!

– Ну, сказал, что торчит в этой забегаловке до полудня каждый день.

– Каждый?

– Я не уточняла. – Она почувствовала, что лежит на чем-то твердом. Приподнялась и извлекла из-под бедра пропавший орешек. Жаль, что они почти все достались Орелии. – А ты что, в него все-таки втрескалась?

– Совсем с ума съехала! Он же все-таки мне…

– А кто он тебе? Да никто он тебе. Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь, но даже если тебя научили этому в Айтен’гарде, по-моему, все это чушь полнейшая. Все равно что отказываться от еды, потому что, мол, поела три дня назад. Ну вот скажи мне, какое он к тебе имеет теперь отношение?

– Никакого, – признала Орелия. – Но к матери моей – имеет.

– И что с того? До твоего отца у нее был вообще настоящий муж. Ты что, по нему тоже тоскуешь?

– Этот был первым.

– Тебя послушать, так мне вообще жить не захочется!

– Почему?

– Потому что все мои дети будут похожи на того лаочника.

– Будут. Если и не внешне, то повадками.

– Повадками, – передразнила Анора. – Какой ужас, да? Может, мне теперь вообще с мужиками не встречаться? А то от какого-нибудь очередного эделя родится новый лавочник.

– Я не про то.

– А я – про то! Про то, что ты забила в голову всякую бессмысленную ерунду и теперь будешь до старости считать себя дочкой, как его там, Биринея какого-то. И это при живом-то отце! Стыд и срам, вот что я скажу.

Орелия видела, что спорить бесполезно, да она и не стремилась никого переубеждать. Кроме, разве что, самой себя. Близость Биринея впервые, наверное, за всю жизнь, подсказала ей, что он – ее мужчина. Поначалу она испугалась этой мысли, потом смутилась, потом – пошла на поводу. И для чего? Чтобы узнать историю своей матери, ставящую беору на всех ее робких чаниях. На самом деле, Анора молодец. Должно быть иногда, действительно, не стоит идти на поводу у пусть даже старых поверий. Надо слушаться внутреннего голоса и поступать, как он подсказывает, как хочется. А Орелии сейчас больше всего на свете хотелось снова оказаться в переполненной ароматами таверне, хоть вместе с Анорой, но куда лучше – одной, вернее, наедине с седобородым стариком. Разве он старик? Проживший много зим – не значит старик. Старик – тот, кто думает об этих, прошедших зимах больше, чем о будущих, кто во всем ищет меру и избегает знакомства с теми, кто годится ему во внучки. Кто уже сложил оружие. И для кого доспехи – непосильная ноша.

Орелия даже улыбнулась. Нарисованный образ в корне отличался от живого человека, который сейчас… который сейчас… хмм, а ведь служанка и в самом деле была довольно смазливая. То-то он там бывает