"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Земля в августе сухая и тяжёлая.

Генка Сорокин не приехал.

Внук, единственный близкий человек, восемьдесят третьего года призыва, служил в Забайкалье и должен был вернуться в ноябре.

Телеграмму дали двадцать первого.

Отпуск по случаю смерти бабушки в Советской Армии не полагался — полагался он по смерти родителей или лица, их заменяющего, — и Генкина бабушка формально таковым не была, хотя фактически была с семьдесят четвёртого года.

Командир части ответил телеграммой.

Ответил он вежливо: в предоставлении краткосрочного отпуска отказано в связи с отсутствием оснований, соболезнуем.

Про это в селе говорили неделю.

Говорили без злобы и без обличений, потому что все понимали, что командир части не при чём и что так положено, — и всё равно каждый день кто-нибудь вспоминал.

Генка вернулся четырнадцатого ноября.

На могилу он пришёл на второй день после возвращения, один, и просидел там, по рассказам, часа два, и ни с кем про это не разговаривал.

Теперь про Кузнецову.

Пелагея Тимофеевна Кузнецова, шестидесяти четырёх лет, доярка, мать Саньки, — на похоронах была.

Была она там от начала до конца.

Она пришла в дом двадцать второго, когда обмывали и обряжали, и участвовала в этом наравне со всеми, и никто этому не удивился, потому что они четвероюродные через покойную Пелагею-старшую.

На кладбище она стояла в первом ряду.

На поминках сидела за столом.

Всё это было совершенно нормально и правильно, и никакой сенсации в этом не было, потому что вражда враждой, а похороны — это другое, и в деревне это понимают все.

А через две недели началось.

Через две недели, в первых числах сентября, Кузнецова стала ходить на могилу.

Ходить она стала по воскресеньям.

Каждое воскресенье, после обеда, она шла полтора километра в гору на кладбище, стояла у могилы Сорокиной минут двадцать и возвращалась.

Первые два раза село решило, что это скорбь.

На третий раз кто-то из женщин пошёл следом — не подглядывать, а просто по дороге, — и услышал.

Кузнецова с ней разговаривала.

Разговаривала она вслух, негромко, обстоятельно и, судя по всему, продолжала спор.

Про что именно — разобрать не удалось.

Разобрали отдельные слова, и среди них были «а ты говорила» и «вот теперь и посмотрим», и этого хватило, чтобы к середине сентября всё село знало.

Обсуждали месяца полтора.

Обсуждали с наслаждением, и версий было несколько, и главная была та, что она ходит доругиваться, потому что при жизни не доругалась.

Мокеиха эту версию поддерживала.

Мать — нет.

Мать по этому поводу выговорила одну вещь, и выговорила она её на кухне, в конце сентября, когда я не выдержал и спросил.

— Мам, а зачем она туда ходит?

Мать посмотрела на меня.

— Дак а к кому ей ещё ходить.

Я это тогда не понял и понял через год.

Дело в том, что Пелагея Кузнецова и Дарья Сорокина с семьдесят девятого года не разговаривали.

Шесть лет.

Шесть лет они жили через два двора, ходили в одно сельпо, стояли в одной очереди, косили на соседних полосках, сидели на одних похоронах и на одних свадьбах — и не разговаривали.

Но они друг о друге думали каждый день.

Каждый божий день на протяжении шести лет: что она сказала, кому передала, что подумала, как она посмотрела, что она принесла на свадьбу и чего не принесла.

Это, если разобраться, самые интенсивные отношения, какие были у обеих за последние двадцать лет.

Муж Кузнецовой умер в семьдесят шестом, Санька женился и живёт своим двором, старший сын в Казахстане.

А Сорокина была каждый день.

И в августе восемьдесят пятого Дарья Никитична умерла, и у Пелагеи Тимофеевны освободилось в жизни столько места, что она не знала, куда себя деть.

Вот она и стала ходить.

Ходила она на могилу до восемьдесят девятого года, по воскресеньям, и последний раз пришла туда за четыре месяца до собственной смерти.

Похоронили её через два ряда.

Про грабли, если кому интересно, добавлю одну деталь.

В доме Сорокиной, когда его в сентябре разбирали, нашли в сарае старые конные грабли.

Нашли их под сеном, разломанные, без одного колеса.

Чьи они и с какого года — установить было невозможно, и такие грабли в семидесятые стояли в каждом третьем сарае, и, скорее всего, это были не те.

Кузнецовой про находку донесли.

Она выслушала, помолчала и ответила:

— Не те.

И больше эта тема в Заречном не поднималась никогда.

Ещё одна вещь про август восемьдесят пятого, и она про Мишку.

В мае он взял ученика.

Взял он его сам, без моей просьбы, придя ко мне и поставив перед фактом двадцатого мая: парень шестьдесят девятого года из второй бригады, шестнадцати лет, зовут Толя.

Я тогда спросил только одно.

— Миш. А Колька в ноябре?

— В ноябре, — согласился Мишка.

— И как ты?

Он посмотрел на меня.

— А чего «как я». У Николая четыре машины, у Сомова трое. Чего я один-то с одним хожу.

И ушёл.

Толю он гонял всё лето.

Гонял он его крепче, чем Кольку в семьдесят девятом, и я это видел, и один раз