"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Он ответил не сразу.

Он встал, прошёл к окну, постоял и вернулся, и сел, и только тогда заговорил.

— Ты думаешь, мне стыдно.

— Я так думал.

— А мне не стыдно. И это, между прочим, самое поганое во всей истории.

— Я тогда сделал свою работу. И сделал я её хорошо. И если бы меня сейчас туда посадили с теми же цифрами, я бы посчитал так же.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. Ты думаешь, что это я себя оправдываю.

Он покрутил стакан.

— Теперь про то, почему я туда не езжу. Я туда не езжу, потому что если я туда поеду, я оттуда вернусь с чувством.

— С каким?

— С любым. — Он поставил стакан. — Мне там станет тяжело, я постою, у меня защемит, я поеду обратно и всю дорогу буду про это думать. И приеду домой другим человеком.

— И что плохого?

Ситников посмотрел на меня.

— А то, что это плата. Съездил, помучился, и как будто рассчитался. Заплатил — и свободен.

Он помолчал.

— А я не хочу быть свободен, Петя.

Больше он про это не говорил.

Ни в тот вечер, ни потом, ни разу до самой моей отлучки в город, и я до сих пор не знаю, говорил ли он это вообще кому-нибудь ещё.

Я думаю, что нет.

Я думаю, что я был единственным человеком, которому Владимир Гаврилович Ситников за двадцать один год выговорил вслух, почему он не ездит на Соловьиху, — и выговорил не потому, что я особенный, а потому, что я прочитал папку.

Он мне её для этого и дал.

Он мне её дал в мае восемьдесят четвёртого, сунул на крыльце после отчётно-выборного, и я тогда решил, что это жест доверия.

А это был не жест.

Он просто нашёл человека, который прочитает и поймёт, и держал он эту папку сорок лет именно для того, чтобы однажды такого человека найти.

Больше в этом ничего не было.

Список я ему вернул.

Список — тот самый, двадцать две фамилии от руки на обороте бланка, — я вынул из папки в августе восемьдесят четвёртого и с тех пор носил в тетради.

Носил я его четырнадцать месяцев.

Я его достал и положил на стол, и объяснил, откуда он у меня, и извинился.

Ситников взял его и посмотрел.

Смотрел он на него, я думаю, секунд тридцать — а он его сам писал, в шестьдесят четвёртом, в Соловьихе, на постое у Кочергиных.

Потом положил обратно на стол.

— Оставь себе.

— Владимир Гаврилыч…

— Оставь. — Он подвинул листок ко мне. — Мне он не нужен. Я его наизусть знаю.

Вышел я от него в семь вечера.

Шёл я домой в темноте, было плюс два, под ногами хрустело, и я всю дорогу пробовал понять, стало мне легче или нет.

Не стало.

Не стало ни легче, ни тяжелее — стало по-другому, и «по-другому» это выглядело так: тринадцать месяцев у меня в голове висел вопрос, и вопрос этот теперь был снят.

Снят он был не ответом.

Он был снят тем, что мне объяснили: вопрос поставлен неправильно и отвечать на него не надо.

Это, между прочим, оказалось достаточно.

Я в ту ночь спал восемь часов подряд, чего со мной не случалось, если считать честно, с лета восемьдесят четвёртого.

Ещё одну вещь он мне в тот вечер выговорил, и я её тут ставлю отдельно.

Это было уже под конец, когда я собирался уходить.

— Петя.

— Да?

— Ты за три года что починил?

Я не понял.

— В смысле?

— В прямом. — Ситников придвинул чистый лист. — Перечисли.

Я стал перечислять.

Домкрат — то есть не домкрат, а порядок с исправностью инвентаря и список ответственных на стене. Кузнец в штате. Складской учёт. Нефтехозяйство. Положение о премировании. Транспортёр во втором корпусе. Крючки на комбайнах.

Он записывал.

Дописал и повернул лист ко мне.

— Семь.

— Семь.

— За три с половиной года семь вещей. — Он постучал по листу. — Это, между прочим, очень много. Я за двадцать один год здесь сделал одиннадцать.

— Вы считали?

— Я считал.

Он отодвинул лист.

— А теперь скажи, — продолжал Ситников, — сколько раз за эти три года ты упирался в то, где чинить нечего.

Я подумал.

— Три.

— Какие?

— Соловьиха. Мать с аппаратом. И вот это.

Ситников кивнул.

— Ну вот. Семь и три. Соотношение хорошее, тебе повезло.

— В смысле — повезло?

— В том смысле, что у меня наоборот.

И это была единственная фраза за весь тот вечер, которую он выговорил про себя не объясняя, — и он на ней остановился и дальше не пошёл, и я не стал спрашивать.

Я спросил другое.

— Владимир Гаврилыч. А с теми тремя что делать?

Он