"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

За что — я не разобрал.

Разобрал я другое: после этого крика Мишка минут через двадцать подошёл к парню сам и минут пятнадцать что-то ему показывал, и показывал спокойно.

Ровно то же он делал с Колькой в семьдесят девятом.

Про письмо он не заговаривал.

Про письмо, полученное двадцать девятого ноября восемьдесят четвёртого и проношенное в кармане две недели, он не обмолвился ни разу — ни зимой, ни весной, ни летом.

Я не спрашивал.

Про мешок Матвеича я расскажу здесь, потому что больше некуда.

Мешок этот в селе был явлением.

Ефим Матвеевич Ковригин, ветврач с пятьдесят второго года, шестьдесят два года, — с семьдесят восьмого держал дома копии всех своих заявок, докладных и представлений.

Держал он их в мешке.

Не в папке, не в ящике, а в обыкновенном холщовом мешке из-под комбикорма, стоявшем в сенях, и про этот мешок знало всё село.

Ссылался он на него раза три в год.

Ссылался в разговорах, на собраниях и в спорах с Сычёвой: «У меня всё записано, у меня всё в мешке».

Доставал он из него — никогда.

Ни разу за семь лет, ни при мне, ни, по общему мнению, вообще.

Я к нему зашёл в сентябре.

Зашёл я по делу — надо было подписать что-то по ферме, — и он меня усадил, и мы просидели минут сорок, и в какой-то момент я на этот мешок посмотрел.

Он стоял в сенях, у стены, как и полагалось.

— Ефим Матвеич.

— Ну.

— А можно посмотреть?

Матвеич проследил за моим взглядом.

— Смотри.

Он встал, вынес мешок в комнату и вывалил на пол.

Бумаг было много.

Не так много, как я думал, — не мешок доверху, а килограмма три-четыре, — но много: заявки, копии, черновики, ответы, докладные.

Всё написано от руки.

Всё с датами. Всё подшито попарно — заявка и, если был, ответ, скреплённые ниткой, потому что скрепок в колхозе не было никогда.

Самая старая — от четвёртого марта семьдесят восьмого.

Про антибиотики.

Дальше шло по годам: пенициллин, стрептомицин, витамины, дезинфицирующие, инструмент, холодильник для вакцины, оцинкованные вёдра, спецодежда для скотников.

Заявок было около двухсот.

Ответов — я посчитал грубо — штук сорок.

Я перебирал их минут двадцать, и Матвеич сидел напротив и курил и молчал.

Потом я спросил.

— Ефим Матвеич. Вы это зачем храните?

Он ответил не сразу.

Он докурил, встал, открыл форточку и потом вернулся и сел.

— Ты думаешь, я это храню, чтоб кому-то предъявить.

— Ну.

— Я это семь лет от людей слышу. — Он усмехнулся. — «У Матвеича мешок». Как будто я на кого-то собираю.

— А не собираете?

— А кому предъявлять?

Он развёл руками.

— Председателю? — Матвеич загнул палец. — Он всё это и так знает, он половину этих заявок сам подписывал. В район? В районе то же самое, у них на двадцать одно хозяйство фонды на семь. В обком?

— Ну.

— В обкоме мне вежливо объяснят, что фонды распределяет Госснаб. И будут правы.

Он помолчал.

— Тут предъявлять некому, Петя. Тут все всё знают.

— Тогда зачем?

И вот тут он ответил то, ради чего я эту сцену пишу.

— Затем, что я забываю.

— Что забываете?

— Всё. — Он показал на бумаги. — Мне шестьдесят два года. Я в семьдесят восьмом просил холодильник для вакцины. Если бы я не записал, я бы к восемьдесят пятому году честно считал, что не просил.

Я молчал.

— Человек так устроен, — продолжал он. — Он забывает, чего просил и не получил. Через три года ему кажется, что оно и не нужно было. Через пять — что он и не просил.

Он собрал ближние листки.

— А холодильник нужен. Он нужен был в семьдесят восьмом, и он нужен сейчас, и без него у меня вакцина восемь лет стоит в подполе.

— И что?

— И то, что пока мешок есть, я про это помню.

Он стал складывать бумаги обратно.

— И один раз в год, — добавил он, — когда меня спрашивают, чего мне надо, я говорю не то, что вспомнил, а то, что записано.

Холодильник ему дали в восемьдесят девятом.

Дали не по мешку и не по заявке, а потому, что в район пришла разнарядка на ветеринарное оборудование и потому, что Сычёва в тот момент оказалась в райцентре.

Матвеич к тому времени был на пенсии второй год.

Он пришёл посмотреть.

Пришёл он на ферму, посмотрел на холодильник, потрогал, одобрил и ушёл, и больше на ферму не приходил.

Мешок он держал до самой смерти.

Умер он в девяносто четвёртом, и я на похоронах не был, потому что жил уже в городе.

Что стало с мешком, я не знаю.

А в конце сентября восемьдесят пятого я подумал одну вещь, и подумал я её в связи с этим мешком.

Подумал я