Узоры тьмы - Кэри Томас

– А с водой что будем делать?

Аттис кивнул в сторону наперстка.

– Выпьем, – пожала плечами Анна.

Он нахмурился:

– Думаешь, пить ее сегодня, после всего того, через что вам пришлось пройти, разумная идея?

– Мы все это ради того и прошли.

– Я на самом интересном месте останавливаться не согласна, – заявила Эффи.

– Ладно. – Аттис поднялся. Он знал, что Анна с Эффи должны сделать это в одиночестве. – Я буду поблизости.

– Все будет в порядке, Аттис, – заверила его Анна.

Он поднял руку и, подкинув дров в огонь, ушел.

Эффи сдвинула шезлонги в сторону, и Анна опустилась рядом с ней на пол. Теперь они сидели лицом к лицу, озаренные отблесками пламени. Анна держала наперсток в руке, но, когда их глаза встретились, Анна задалась вопросом, думает ли Эффи о том же, о чем и она… о тех последних мгновениях в Хаду, когда они объединили свою магию.

– Я… – начала Анна, не зная, как облечь свои мысли в слова. – Я не уверена, что языком нашей матери были прикосновения.

Эффи ответила на ее многозначительный взгляд своим таким же:

– Я тоже так не думаю.

– И тетиным тоже…

Эффи покачала головой:

– Ты…

– Почувствовала это? Да, я это почувствовала.

Зрачки Эффи, казалось, возбужденно пульсировали.

– Наш язык – это эмоции.

Анна знала это каждой клеточкой своего тела, до самой последней косточки, но произнести это вслух было совсем другое дело. Это было как то их с Эффи падение – страшно и захватывающе. Но вот чего Анна не ожидала, это того, что Эффи тоже будет выглядеть взволнованной. Она-то воображала, что та, открыв свой магический язык, будет ликовать, наслаждаясь моментом, но, судя по всему, это было слишком масштабное событие, чтобы вот так сразу его переварить, слишком чувствительное. Успокоение души.

Для Анны это произошло в тот миг, когда она увидела ту снежинку. В ее узоре она разглядела свой страх, поняла его – и поняла, как его использовать. Когда вокруг нее зазвучала ее песня, она ощутила и другие эмоции, и у каждой была своя мелодия, свой собственный незавершенный узор: пианино и волчок пытались показать ей это. Она все это время выращивала их корни. Она их не понимала – пока не понимала, – но чувствовала их силу…

– Самый могущественный язык из всех существующих. – Голос Эффи блеснул, как корона. – И как это я сразу не поняла?

– Мне кажется, это только начало.

– Так оно и есть. Мы восстаем из пепла.

Анне вспомнился подснежник из сада Берти – с корнями, уходящими прямо в Хад. Это не подсказало им, какой у них будет язык, но намекнуло, где они отыщут его. Глубоко во тьме. Она встретила сияющий взгляд Эффи, и между ними заискрилась магия. Они засмеялись – ликующим, хмельным смехом сестер, у которых есть секрет, известный только им двоим. Смехом на грани слез. Хад сломал их – и одновременно создал.

– Ну что… – Эффи собралась с духом. – Теперь займемся проклятием?

Анна потянулась за наперстком и вскинула его в воздухе между ними.

– По глотку каждая?

Эффи кивнула, и Анна поднесла наперсток к губам. Ей вспомнилась черная зыбь воды мертвых, но сейчас выбора не было: нужно было пить. Она наклонила наперсток, и в рот ей полилась вода. Она протянула наперсток Эффи, и та проделала то же самое. Вода была безвкусной. Как забвение.

За этот вечер Анне пришлось пережить немало боли, но та боль, которую она испытала сейчас, не шла ни в какое сравнение. Она выворачивала наизнанку, заслоняла собой все, превращала в животное. И это была не ее боль. Это была боль Элинор. Они видели мир и чувствовали его через Элинор…

Все ее измученное тело болит и ноет, ее трясет от холода. Живот уже совсем огромный, сердце разбито. Она лежит на кровати в состоянии полной безнадежности. В каморке, где ее держат, нет ничего, кроме кровати да стола с чашкой воды, накрытой поверх Библией. В печурке еле теплится огонь. За крохотным окошечком темнота. Дверь заперта, но она знает, что снаружи ее охраняют.

В ее памяти проносятся последние несколько недель, и ее пробивает дрожь. Большую часть времени она провела здесь под замком. Иногда ее выволакивали куда-то в другие помещения на допрос. Заставляли без остановки ходить туда-сюда, пока ноги под ней не подламывались от усталости. Почти не кормили, почти не давали спать. Осматривали ее тело в поисках ведьминых отметин. Угрожали пытками… Она знает, что они исполнят свои угрозы, когда она разрешится от бремени, они просто ждут. Среди них были мужчины, которых она знает, – местный судья и другие, с кем вместе она росла, – и мужчины, которых она не знает. В темных плащах и черных сапогах. На магию надежды нет. Она злилась, она плакала, она тряслась от страха, но все это давно уступило место отчаянию. Никого не заботит, что с ней будет. Но она не может не думать о том, какая судьба ждет младенца в ее чреве. Она прижимает ладонь к животу. Все ее существо пронзает острая любовь к этому нерожденному маленькому человечку и отчаянное желание защитить его. Это единственное, что поддерживает в ней жизнь.

Еще одно воспоминание. Воспоминание внутри воспоминания. Она, маленькая, вместе с сестрой забирается на яблони возле их семейного дома. Ханна старше, она может забраться выше. Ханна делает так, что яблоки сами плывут по воздуху к ней в руки, и она смеется, радуясь магии, и ловит их. По ночам они спят в одной постели, делятся друг с другом секретами, страшным шепотом рассказывают друг дружке сказки. Сказки про Черную Агнис, ведьму, которая, как говорят, подстерегает путников в окрестных лесах.

Живот у Элинор внезапно каменеет. Она вскрикивает, но какое-то движение позади отвлекает ее от боли. Дверь открывается, и в ее каморку кто-то входит. Сначала она думает, что это стражник, но потом пришедший подходит ближе.

– Ханна… – шепчет Элинор.

Следом за Ханной в каморку входит кто-то еще, какой-то размытый силуэт. Элинор не может различить, кто это.

– Кто вы? – спрашивает Элинор у тени, но ответа не получает.

Ханна подходит к ее постели:

– Элинор.

В душе Элинор вновь вспыхивает крохотная искорка ярости, но она слишком слаба, чтобы пошевельнуться.

– Что ты здесь делаешь? Ты обрекла меня на ад, сестра!

Ханна склоняет голову набок:

– Уж кто бы говорил. Ты увела моего жениха.

– Мне было шестнадцать! Шестнадцать! Я была молодая