Фантастика 2026-147 - Максим Шаравин

— Он просит сохранить храм, — сказал Логрис.

— А мы и так не собирались превращать главный храм Всех Богов в развалины, если сможем взять его иначе. Но теперь это можно сделать условием работы с ним.

Король обернулся.

— Нет, Ингро. Не условием. Обязательством. Если внутри Ларнаса есть люди, которые ещё способны отличать Церковь от Машины, мы не должны заставлять их выбирать между Аврелом и нашей артиллерией. И подготовьте второй слой ответа для резидента. канал беречь, автора не раскрывать даже нашим до прямой необходимости, сведения принимать частями, проверять отдельно, никаких обещаний личной неприкосновенности сверх королевской защиты тем, кто помогает остановить Машину и не участвует в убийствах после начала операции.

— Ардору сообщать?

Логрис не ответил сразу. Он снова взял письмо, перечитал строку о нижних переходах и носителях, затем положил лист обратно на стол.

— Разумеется. Но не сейчас ночью и не пересказом через третьи руки. Утром я хочу видеть его у себя, а также Корвоса и вас. Если этот предстоятель говорит правду, у нас появилась не просто трещина в Ларнасе. У нас появился человек, который может показать, где именно не надо ломать стену, чтобы войти внутрь.

Ингро аккуратно сложил письмо, вложил его в чистую папку без внешних отметок и взял стержень пера отдельно, потому что иногда путь документа говорил не меньше, чем сам документ. Логрис смотрел, как он это делает, и впервые за последние дни думал не о флоте, не о штормовом сезоне и не о сроках подготовки штурмовых групп, а о том, что в самом сердце Церкви всех богов уже нашёлся человек, испугавшийся не врага снаружи, а того, что Церковь делает с собой изнутри.

Глава 5

Храм Двенадцати Ликов в королевстве Регила находился не в столице и не в большом городе, а в посёлке на старом горном тракте, где когда-то сходились караваны, соляные обозы, храмовые курьеры и наёмники, возвращавшиеся с войн южных князей. Теперь тракт утратил прежнее значение, воздушные линии давно забрали у него богатых путешественников и срочные грузы, но храм продолжал жить, как живут старые узлы Церкви всех богов, которые внешне будто бы отступили на второй ряд, зато сохраняют подвалы, архивы, безопасные комнаты, верных служителей и такие связи, о которых не пишут в отчётах для королевских ревизоров. Сюда редко приезжали высокие церковные сановники, зато именно здесь было удобно говорить с человеком, чьё имя в разных странах произносили по-разному, чаще всего шёпотом, а иногда не произносили вовсе, потому что слишком многие школы тайной службы, наёмного убийства, бесшумного проникновения и устранения свидетелей либо вышли из его учеников, либо учились на ошибках тех, кто когда-то пытался повторить его работу без права называться его наследниками.

Шинго Залтис прибыл в храм ближе к вечеру, когда дождь уже успел превратить каменные плиты внешнего двора в скользкую серую поверхность, а ветер с перевала гнал по низким крышам холодную водяную пыль, от которой даже храмовая стража у западных ворот стояла глубже под навесом и проверяла редких посетителей без обычной придирчивости. Он приехал не как прославленный мастер, не как основатель школы, не как человек, которого несколько государств заочно приговаривали к смерти и почти столько же тайно нанимали через третьи руки, а как старый преподаватель лечебной гимнастики для дворянских детей. в неброском дорожном плаще, с небольшим кожаным саквояжем, с документами на имя регильского подданного, с правом перемещаться по стране без объяснения целей, и с лицом пожилого человека, давно потерявшего интерес к чужим тайнам. В его лице лице никогда не было того, чем обычно пугают молодых убийц в дешёвых историях. ни холодной усмешки, ни резких глаз, ни нарочито тихой походки, по которой якобы сразу узнают мастера. Шинго слишком давно занимался смертью, чтобы носить её на лице, и слишком хорошо понимал людей, чтобы позволять им видеть именно то, что они ожидают увидеть.

Внутри храма его встретили не у главного входа, где ещё горели вечерние светильники и несколько местных женщин ставили свечи перед образом Доброго Судьи, а в боковой галерее, ведущей к помещениям настоятеля. Молодой служитель, судя по ровной спине и слишком широким плечам, вовсе не простой помощник при алтаре, молча поклонился, принял у него мокрый плащ, но к саквояжу даже не потянулся, что было правильно и показывало. люди, устроившие встречу, хотя бы поверхностно понимали, кого пригласили. Шинго отметил это без одобрения и без раздражения, как отмечал расстояние до двери, положение двух стражников за внутренней занавесью, лёгкий запах свежего воска, каменную скамью у стены, слишком низкую для удобного рывка, и старую трещину в мозаичном полу, по которой можно было определить, что под галереей есть пустота.

Его провели в малую залу при южной апсиде, где не совершали открытых служб и где окна заложены узкими стеклянными плитами, пропускавшими свет, но не дававшими понять снаружи, кто находится внутри. У стола уже ждали трое. Двое были церковниками. старший, с лицом человека, привыкшего принимать неприятные решения чужими руками, носил регильское облачение настоятеля большого храма, но держался не как местный служитель, а как посланник куда более высокого уровня; второй, моложе, сухой, внимательный, с тонкими пальцами писца, по всем признакам отвечал не за молитвы, а за деньги, документы и последующее уничтожение следов. Третий сидел чуть в стороне и с самого начала не пытался изображать жреца. Он был светским посредником, из тех, кто десятилетиями кормится между храмами, дворами, банками и людьми, которым нельзя встречаться напрямую, и Шинго знал его имя, хотя не видел прежде лично.

— Мастер Залтис, — сказал старший церковник, поднимаясь.

— Я уже много лет не принимаю учеников и не беру заказов, требующих личной работы, — ответил Шинго, не садясь, хотя свободное кресло ему сразу показали. — Если вы хотели поговорить о школе, о старых долгах или о том, чтобы один из моих бывших людей взял мелкую работу в Марсане, вы выбрали слишком сложный способ приглашения.

— Мы хотели